Она ещё даже не поняла, как рискует. Он мог бы оттолкнуть её, уйти — кто знает — но он спокойно принимает её объятия и даже отвечает на них. Они сидят рядышком на скамье, повернувшись вполоборота лицами друг к другу. Их плечи поверхностно соприкасаются. Тонкие руки Катарины обвивают крепкие плечи отца Кристофа, а его руки несмело смыкаются на её пояснице. Своей грудью он чувствует её грудь — ощущение, которого не было никогда прежде: её грудь такая мягкая и так волнующе вздымается, грудная клетка такая хрупкая, и каждое рёбрышко прощупывается даже сквозь несколько слоёв одежды. Фата скрывает её волосы, и ему ничего не остаётся, как вдыхать запах отсыревшей шерстяной материи, она же морщит нос — одна из кудрявых прядей щекочет её щёку, и от густых волос отца Кристофа пахнет шампунем — наверное, прежде чем придти в церковь, он принял душ. Отец Кристоф чувствует неладное, голос разума шепчет: “Беги!”, но тело не желает слушаться. Кристоф крепче сжимает свои бёдра вместе и несмело проводит кончиком пальца вдоль маленьких выпирающих позвонков на спине монахини. Взгляды обоих обращены куда угодно, но только не друг на друга. И не к двери, со стороны которой веет сырым вечерним холодом. Пока они прислушиваются к непривычным ощущениям, отдаваясь новым чувствам, опасаясь нарушить гармонию, им невдомёк, что в церкви они уже не одни.
Пауль, ставший свидетелем телефонного звонка фрау Мюллер, которая и сообщила Кристофу о произошедшем, приехал в Рюккерсдорф вместе с другом. Как отпустить его одного? Как оставить его одного? Он знает Кристофа — в одиночку тот не справится. Пауль снова рядом, как и тысячу раз до этого — он рядом, чтобы помочь. В поисках улизнувшего из дома без предупреждения друга он добрёл до церкви и застыл в дверях. Он думал, что знает, что такое ненависть, но сейчас сам себе готов признаться, что не знал. Ненависть — это то что заставляет слезам скапливаться на воспалённых глазах, то, что заставляет губы дрожать, а руки трястись. То, что колючей проволокой сковывает лёгкие, не позволяя сделать вдох. Если бы у него при себе был нож — он бы убил. Но у него с собою только мобильник — прицелившись сквозь влажную пелену, застилающую горящие глаза, он делает снимок. Вышло так себе: полумрак молельного зала, двое сидят вдали, меж скамей, но всё же главное угадывается безошибочно — отец Кристоф, сестра Катарина и их тёплые объятия. Будь проклята, сучка: налюбовавшись на плоды своего фотомастерства, Пауль жмёт “послать” и выбирает в списке контактов тот, которым ему ещё ни разу не доводилось пользоваться.
***
Лоренц дорисовывает уже третью розочку. Он пьян, разомлел от тепла радиатора и навеянных лирической непогодой романтических фантазий. Он не сразу замечает, как загорается экран смартфона, поставленного на беззвучный режим. Он даже не хотел протягивать руку, чтобы взять аппарат и проверить: что там? У него нет настроения ни на что. Но епископ не может позволить себе необязательность. Когда речь идет о службе, капризам и попустительствам места быть не должно. Если бы Лоренц был хоть каплю лояльней к себе, он бы никогда не стал тем, кем он стал. И с горьким выдохом томного сожаления он вводит пароль для разблокировки экрана: сообщение от неизвестного абонента. К пустому окошку текстового сообщения прикреплена фотография… “Обними так, как женщина ластится к мужчине, когда хочет ласки…”.
Блокнотный лист комкается твёрдыми пальцами и летит в мусорную корзину. Ему суждено навсегда остаться бумажным саркофагом для трёх неподаренных розочек.
========== 15. После бури ==========
