— Спи, и не бойся, я тебя не трону, — убедившись, что всё ещё не обретшее полного тонуса тело монахини удобно утроилось под одеялом между двумя подушками, Лоренц укладывается на другом краю — поверх покрывала, не снимая одежды.
Несколько минут проходят в абсолютной тишине и, вслушиваясь в упорядоченное дыхание женщины, он уж было подумал, что она спит, как вдруг её голос, больше похожий на язвительное шипение, нарушает спокойствие:
— А я и не боюсь. Были времена, когда я боялась Штеффи, но потом ты занял её место. Знай: теперь и твоё место занято. У меня появились враги пострашнее, и ты можешь делать, что хочешь — можешь рассказать полиции про Петера, насиловать меня, пока я не умру, можешь расформировать монастырь святой Елизаветы… Но мою покорность ты больше не получишь никогда.
“Не боюсь, не боюсь, больше не боюсь”, — твердила она во сне, но то было уже в её голове. Зацикленный сон без видений — лишь фраза-мантра. А Лоренц не спал до утра. Теперь его черёд бояться. Он слишком долго веровал в то, что угрозы и прельщения заставят своенравную монашку добровольно склонить перед ним свою голову. Что рано или поздно это произойдёт — она признает в нём Мужчину, своего повелителя. Теперь же настало время краха надежд — Лоренц отчётливо понимает, что после сегодняшнего вечера этого не произойдёт никогда, а значит — он её теряет. Ну и что? Ну и что такого? Да, обидно. Ещё ни одна не была так дерзка. Ну и пусть. Отпустит эту, хорошенько подпортив ей жизнь на прощанье, и найдёт другую, более сговорчивую. Да и о каких врагах она говорит? Бредит? Блефует?
Вновь чутко прислушавшись, он улавливает мерное сопение с противоположной стороны постели. Она спит, и на этот раз — по-настоящему. Аккуратно, стараясь не скрипеть кроватью, он поворачивается на бок и сквозь заляпанные линзы очков и полусвет казённого ночника вглядывается в сопящую мордашку. Он злится и на Катарину, и на себя, и заранее — за то, чему между ними так и не суждено случится. Он пропал. Он запал на неё.
***
Катарина останавливается у башни Перлахтурм, рядом со зданием Аугсбургской ратуши — слушания пройдут именно здесь. Не в Золотом зале конечно, но всё же в самом сердце города. Парковочных мест как всегда не хватает, но для представителей официальных делегаций места были зарезервированы загодя. Покидая машину, сестра чуть не задевает дверцей припарковавшуюся рядом даму: судя по тёмной одежде и тёмной коже — представительницу противодействующего лагеря. Обе женщины сдержано кивают друг другу и расходятся в разные стороны. Мулатка в хиджабе — к собирающейся поодаль группе манифестантов. До слушаний ещё несколько часов, они начнутся в три по полудню, но граждане собираются на площади с самого утра. Катарина направляется в кафе: она должна встретить профессора и обговорить с ним детали выступления. Проходя мимо базилики святых Афры и Ульриха, хранящей мощи главных аугсбургских святых, покровителей города, она лишь диву даётся. Как бы ни было противно это признавать, но в чём-то епископ прав: на земле, пропитанной кровью христианских святых, на земле, давшей приют первым христианским проповедникам ещё во времена, когда старинный германский город входил в состав Священной Римской Империи, чужакам не место. За такие мысли, огласи она их вслух, её бы распяли публично: нетерпимость и ксенофобия в современной Германии — самый страшный грех. И Катарина втихаря радуется, что за её тайные чаяния есть кому постоять: с противоположной стороны Ратхаусплатц уже компануются активисты от католических общин, и шуму от них не меньше, чем от поборников ислама. Перейдя через площадь и уже почти добравшись до кофейни, Катарина натыкается на ещё одну группу: стайка граждан с агрессивными лицами провожает её презрительным взглядам, и в некоторых лицах Катарина узнаёт подопечных фрау Керпер. “Все в сборе”, — шепчет она себе под нос, искренне надеясь, что полиции удастся не допустить массовых беспорядков или, чего доброго, кровопролитий.
