Лоренц удаляется: прибыли настоятели собора Девы Марии и церкви Святой Анны — крупнейших церквей Аугсбурга, и он должен их поприветствовать. Ландерсу о многом хотелось бы расспросить: о том, например, схлопотала ли блудливая монашка по заслугам, и какие санкции ей грозят за недостойное поведение, но он прикусывает язык. Ему за себя стыдно. Он ненавидит Катарину всей душой, а ещё он ненавидит это чувство: нанависть делает его плохим человеком, гораздо более плохим чем тот, кем он является, когда коротает ночи за сочинительством любовных сонетов запретного содержания. Пауль знает, что он плохой, и он не хочет быть совсем уж плохим, но ненависть сильнее него.
***
За полчаса до начала мероприятия всех делегатов просят занять свои места в конференц-зале: две трибуны, два длинных стола условно выделены на условной сцене, две стороны — по числу сторон конфликта. В центре председательствует сам мэр, а зал до отказа набит журналистами и официальными лицами. Убедившись, что все участники готовы, мэр лично объявляет начало слушаний.
Вступительное слово он передаёт сам себе — он из тех, кто живёт по принципу “Хочешь, чтобы дело было сделано хорошо — сделай его сам”. За это одни называют его затычкой, которая впору каждой бочке, другие — напротив, восхищаются феноменальной трудоспособностью и смелостью брать на себя единоличную ответственность за происходящее в городе. А ещё мэр не любит юлить. Отсутствие дипломатического такта — ещё одна особенность, за которую его одни бранят, другие превозносят. И, следуя привычке, градоначальник честно высказывает своё недовольство сложившейся ситуацией. Наверное, вступительная речь была призвана сгладить уровень взаимной неприязни противоборствующих сторон, но мэр неожиданно для себя добился противоположного эффекта.
— Сперва Вы втихаря прокручиваете делишки со своим другом епископом, передавая ему право на аренду площади под торжества и даже не считая нужным поставить нашу общину в известность, а потом, видите ли, сожалеете о сложившейся ситуации? Если бы не повальная коррупция и панибратство — сожалеть было бы не о чем! — первый выпад принадлежит молодому мулле*, судя по виду — выходцу то ли из Алжира, то ли из Туниса.
— Господин Салах, если Вам угодно обвинить меня в коррупции, добро пожаловать в суд и продолжим беседу там! А если нет — то высказывайтесь по делу, избегая эмоциональных выпадов, — отвечает мэр: он не привык отмалчиваться, когда тапки летят в его сторону. — А сейчас пускай выскажется господин епископ Кристиан Лоренц, ведь вопрос, судя по всему, предназначался ему.
Лоренц учтиво кивает мэру, обводит аудиторию спокойным уверенным взглядом, на молодом мулле задержавшись чуть дольше. Сложно поверить, но под пронзительным взглядом наглец тушуется. Очки Лоренца — как лупа, что при умелом взаимодействии с солнечным лучом рождает пламя. Глаза Лоренца, ясные и чистые, необыкновенно яркие для человека его возраста — как солнечные лучи: их взгляд прям, безжалостен и прожигает насквозь.
— Спасибо, господин мэр. Претензии господина Салаха мне не ясны. Площадь возле Центра международной торговли находится в собственности муниципалитета, градоначальство вольно сдавать её в наём кому угодно. В этом году, в отличие от многих предыдущих, епископат подал заявку первым, и нет ничего удивительного в том, что её утвердили. Возможно, мусульманам следовало бы просто быть порасторопнее… — он делает паузу, позволяя представителям мусульманского сообщества вдоволь повозмущаться. — А возможно, всё дело в неверно расставленных приоритетах. Аугсбург — древний германский город, прославленный многими христианскими мучениками. И блюсти традицию не запретит нам никто.
Не дожидаясь воцарения суматохи, Лоренц уступает место на трибуне почтенному профессору Гессле. Катарина смотрит на старика, не отводя глаз, она волнуется жутко, сильнее, чем за себя. Но они выбрали правильную тактику: профессор отделывается долгой и скучной научной справкой, фактологическим экскурсом, не снабжая свою речь никакими оценочными характеристиками. По её завершению ни у кого из присутствующих в зале сомнений не остаётся: Троичные гуляния — старинная местная традиция с глубокими корнями. Это факт, и на этом всё. И овцы целы, и волки сыты. Лоренц явно недоволен, Катарина с облегчением опускает напряжённо приподнятые плечи, а профессор вежливо откланивается и в сопровождении дочери покидает зал заседаний. Наступает время ответного хода, и слово переходит к сестре Катарине.
