В наглую обвинительницу тут же летят упрёки со стороны представителей католических общин, собравшихся в зале. “Сколько жён у Вашего мужа?”. Все знают, что закон Германии допускает лишь моногамный брак, но исламские священнослужители проводят церемонию никаха многократно для одного мужчины — и пусть ритуал не имеет законной силы, но с позиции приверженцев Шариата только он и имеет*. “А у католических священников вообще нет жён! Ваши устои порождают извращенцев!”, — несётся в ответ. “Как бы вы не переписывали Коран, и всё же сколько лет было Айше? Так что не вам говорить об извращенцах!”*, — раздаётся в ответ. Мэр поднимается со своего места и направляется к трибуне. Он уже готов был положить конец всему этому безобразию и сначала даже не расслышал тихого голоса. Но Шнайдер повторил свою реплику, и вот уже все взгляды из зала обращены на него:
— А может быть это вы убили отца Клауса Майера? Это не моё мнение, — то ли копирует, то ли парадирует оппонентку Кристоф, — но ведь это возможно, верно?
Зал погружается в тишину, а Лоренц уже и думать забыл об увиденной всего пару минут назад геометрии.
— Что Вы несёте, отец Кристоф, пожалуйста, замолчите… — цедит он сквозь зубы, но слышать его может лишь сидящая рядом Катарина. Она так и не убрала руку с колена Кристофа и теперь даже сжимает свою ладонь ещё сильнее.
— Отец Кристоф, пора закругляться, — шепчет она.
— Шнай, спокойно, Шнай, — шепчет Пауль в другое ухо.
Ощущая небывалое воодушевление, Кристоф готов сам себе признаться, что ему сейчас, в этот сложный момент, нравится абсолютно всё. Ему нравятся две ладони, вцепившиеся в его бёдра, ему нравится близость двух людей и десятки устремлённых на него из зала взглядов незнакомцев. Ему нравится ненависть, которой представители противоположного лагеря готовы, кажется, его испепелить. Ему даже нравится недовольство епископа. Пожалуй, сегодня второй раз в жизни он почувствовал себя… дерзким. Первый раз был на апрельском ток-шоу, когда ему пришлось схлестнуться в пререканиях с фрау Керпер.
— Вы обвиняете мусульманское сообщество в причастии к убийству Вашего предшественника? — всё ещё не веря в происходящее уточняет мулатка. Мусульман не принято ни в чём обвинять, по крайней мере в публичном поле, и подобное заявление — событие историческое…
— Я никого ни в чём не обвиняю, — ничуть не поменявшись в лице, отвечает Шнайдер. — Я лишь прошу уважаемую публику предположить. Могло бы такое быть? Вспомним хотя бы Нормандию.* Мог ли старый католический священник пасть жертвой исламского радикализма? Мог? Мог?
— Мог! — раздаётся из зала, и одиночный выкрик подхватывается десятком других.
Зал погружается в панику, мэр спешно требует охрану в помещение и бросает гневный взгляд в сторону епископа. Епископ лишь разводит руками и поднимается из-за стола, увлекая за собою и своих соратников. Муллу Салаха и его свиту выводят через другую дверь, а мэр вместо заключительного слова выдаёт:
— Вы сами всё видели. Решение за парламентом.
Уже в кулуарах охрана берёт четверых клириков в плотное кольцо.
— Нужно подождать, господин епископ. На улице сейчас небезопасно. Мы ищем пути, чтобы эвакуировать Вас отсюда, — нашёптывает Лоренцу верный Лео.
— Нам нечего бояться, сын мой, — Лоренц вновь в своём амплуа.
Шнайдера вдруг подменяют. Вместо самоуверенного блистательного молодого человека перед Лоренцем стоит нашкодивший семинарист. Его щёки пылают, губы дрожат, глаза блестят.
— Простите меня, господин епископ, я всё испортил!
Он подлетает к Лоренцу и, склонившись в учтивом поклоне, прикладывается к рубиновому перстню на правой руке, а затем — ещё раз, уже непосредственно к бледной коже холодной епископской кисти.
— Ну же, отец, не винитесь, ибо Вы неповинны, — Лоренц по-наставнически приобнимает Шнайдера за плечо и невольно восхищается его крепостью. Он бы задержался в таком положении чуть дольше, вдохнул бы мускусный аромат гладкой кожи, провёл бы по твёрдым мышцам горделиво выпрямленной спины — он всегда восхищался молодыми и крепкими мужскими телами, ведь у него самого такого никогда не было, но обстановка не благоприятствует лирическим отступлениям. — Более того, я Вам благодарен. И Вам лично — Вы, смелый воин армии Христовой, нашли в себе силы выступить с правдой, несмотря на траур по погибшему наставнику, и вам всем, — он поочерёдно одаривает благословением Катарину и Ландерса. — Сегодня мы все хорошо поработали, вот увидите, вот увидите… Народ нас поддержит. А СМИ… Да пошли они!
Лоренц, подгоняемый личной охраной, покидает здание Ратуши через один из пожарных выходов, оставляя троих подопечных на произвол судьбы. Они долго стоят молча, переваривая, оценивая случившееся. По традиции сестра мобилизуется первой:
— Отец Кристоф, отец Пауль, — первое имя она произносит нарочито небрежно, второе — с нарочитой почтительностью, — нам нужно выбираться отсюда. Попробуем добежать до стоянки.
