Лоренц шагает прочь от надоедливого прилипалы, тихонько улыбаясь сам себе. Ещё вчера он размышлял о лизоблюдстве, и вот оно — вездесущее, ненавистное и такое сладкое. Лоренц на дух не переносит подхалимов, но жить не может без чьего-то обожания. Возможно, именно поэтому он и стал священником. Даже если и не поэтому — в любом случае, свою работу он боготворит. Он бредёт вдоль скелетообразных конструкций, некоторые из которых завершены лишь наполовину, другие только-только начинают вырастать из земли. Комплектующие, ещё не пущенные в ход, как кости динозавров свалены в кучи на зелёном полотне идеального газона, которому к завершению торжеств грозит быть вытоптанным подчистую. Торговые ряды — металлические рёбра полых кубов, что накрывают плащёвкой, превращая в примитивные базарные киоски, ряды питейные — продолговатые столы и такие же длинные скамьи, металлические каркасы, накрытые плотными, отполированными не одним застольем досками из цельной древесины. Сколько же пива прольётся на них, а сколько носов о них разобьётся! Лоренц одёргивает себя: такого подарочка он господину кардиналу не преподнесёт. Он уверен: обойдётся без беспорядков. Посередине поляны — сцена, массивная конструкция, которой суждено стать центром внимания для гостей праздника. Концерты и проповеди под торговлю и пиво. Лоренц счастлив, что не сам всем этим занимается — культурную программу епархия отдала на откуп сразу нескольким сановитым добровольцам, и Лоренцу лишь остаётся объединить все процессы в своих руках и держать их единой связкой под личным контролем.
До Катарины он так и не дозвонился, но он уверен — она придёт. Даже если не захочет — как сотрудник епископата она обязана быть в курсе того, как идут работы. Ей ведь ещё потом на вопросы журналистов отвечать… Бедная девочка — и все-то ей досаждают. Лоренц благодушно исключает собственную персону из списка досаждающих сестре Катарине: напротив — он мыслит себя её спасителем от всех недоброжелателей сразу. Романтик и герой, он ещё завоюет её почитание. Вот только с делами сперва разберётся… Всё хорошо, но денёк-то погожий, а в сутане нестерпимо жарко. Епископ достаёт из кармана белоснежный платок из тонкого хлопка и промакивает пот со лба. Всё-таки необходимость носить униформу по каждому сколь-либо официальному случаю — один из самых жирных минусов в его профессии.
Лоренц не ошибся: он издали замечает стройную фигурку в серой рясе и такого же цвета фате. Катарина стоит спиной к нему и делает вид, что наблюдает за тем, как рабочие перетаскивают прожекторы и звукоаппаратуру к подножию сцены. Он-то знает: она здесь по его зову, явилась, сгорая от нетерпения.
Катарина приехала к Центру по заданию епископата и сейчас пытается придумать заголовок для заметки на главной странице официального сайта архиепархии. Заметка должна кричать о том, насколько замечательно организаторы мероприятия подошли к делу. Рекламный слоган празднику Троицы. И ничего не идёт на ум — боясь остаться совсем без материала, она делает пару ярких кадров на свою дешёвенькую камеру и решает подумать над заголовком позже. Солнце шлёт свои ласковые лучи прямо ей в макушку, и чем ближе подкрадывается епископ своей беззвучной поступью, тем более явно бросается ему в глаза, что Катарине неуютно.
— Жарко сегодня, сестрица, — он вырастает у неё за спиной, и от неожиданности она чуть не роняет камеру в траву.
— Не жарко, господин епископ, просто наша одежда…
— Верно-верно, куда проще было бы без неё!
Лоренц хватает сестру под локоток и уводит в один из выросших за сценой шатров. Что будет там? Наверняка какой-нибудь конкурс чтецов — ярмарка всё-таки, да не простая, а под эгидой Церкви — куда же без тоскливых целомудренных конкурсов? В шатре пусто — рабочие уже заняты возведением других палаток, и сестра невольно озирается, будто ища спасения. Из обстановки лишь несколько деревянных скамей в стороне — за убранство “помещения” видимо ещё не принимались.
— Ну хватит уже, чего ты боишься? — Лоренц резво стягивает пилеолус и расстёгивает верхние пуговицы сутаны, обнажая ворот тонкой сорочки с продетой под него колораткой. — И всё же жарко, — следующим жестом он стягивает фату с головы монахини и взъерошивает её чуть влажные короткие волосы.
— Перестаньте! — негодует Катарина, отступая на шаг и сжимая в своём кулаке выдернутую из рук епископа фату. — Чего Вам нужно? Зачем Вы меня преследуете? Зачем преследуете моих друзей? О чём…
— Да погоди ты, — словно демонстрируя, что он здесь не по её душеньку вовсе, Лоренц отходит к скамьям и усаживается на одну из них. Стальные ножки плавно врезаются в податливую землю. — Мне нужен совет. — Он поднимает глаза на спутницу, и Катарина не видит в них ни лжи, ни угрозы. Она удивлена.
— Совет? И что же, Вам не к кому больше обратиться? — осмелев, она ехидно хмыкает. Пусть он рассердится, пусть выдаст себя сам — уж она-то знает, что насмешкой его можно вывести на чистую воду.
