Она вкратце излагает факты — лишь те, что считает достойными упоминания. Епископу незачем знать ни о ночной вылазке, из которой они с подругой лишь чудом выбрались живыми, ни о том, при каких обстоятельствах она впервые “познакомилась” с мёртвым отцом Майером, ни о тонкостях самого культа. К чему ему все эти детали о лжепророке Диппеле, его “писании” и двухвековой традиции человеческих жертвоприношений в деревне, тем более что о деталях этого “таинства” ей и самой до сих пор не удалось ничего толком разузнать? Для ниточки, за которую Лоренц мог бы ухватиться, хватит и того, что в деревне давно и основательно окопались еретики, что усыновлённые дети появляются там не случайно, а несчастный отец Кристоф даже не ведает, чем ему грозит такое вот опасное соседство.
— Мдаа, — выдыхает Лоренц, в который раз промакивая испарину уже давно не свежим платком. — А ведь я до сих пор не уверен, что научился читать твою ложь!
Что он хочет сказать? Что она сочиняет, или же что он чувствует себя полным дураком — ведь она так долго умудрялась проворачивать своё несанкционированное расследование за его спиной и в то же время прямо перед его носом?
— Я не лгу, господин епископ. Если Вы мне не доверяете — зачем вообще вызвали на этот разговор? Чего Вы ожидали услышать? — Катарине обидно. Обычная девчачья обида, свойственная всем девочкам, которые, вызывая у окружающих лишь снисходительное умиление, страстно желают, чтобы их воспринимали всерьёз. Она теребит ремень фотокамеры между пальцами, поджав губы и шумно дыша.
— Нууу, — Лоренц придвигается ближе. — Не дуйся. Я не говорил, что не верю. Но согласись — в такое вообще-то трудно поверить! Кому угодно, что уж говорить обо мне… Пусть всё так, как ты поведала, но какой нам в этом прок? Как мы можем использовать эту информацию себе во благо? — Даже сейчас он не в состоянии избежать своих стандартных манипуляций. Он говорит “мы” — зачем? Чтобы вызвать у растерянной монахини чувство общности с ним, с епископом, или же чтобы через объединение их двоих как шурупчиков единого грандиозного механизма подчеркнуть значимость всего происходящего для Церкви как для института? Он прав — даже самый мощный механизм может заглохнуть, если хотя бы один винтик выйдет из строя… — Есть идеи? — пока монахиня думает над ответом, епископ незаметно обвивает рукой её талию, а вторую возлагает на взъерошенную макушку, ласково укладывая женскую головку на своё плечо. Он бы очень хотел, чтобы его действия не выглядели очередным домогательством, он бы хотел, чтобы в его объятиях эта смелая малышка нашла утешение.
— Вы тоже не сердитесь, господин епископ, — Катарина говорит, не отстраняясь. Лоренц угадал: сестра изголодалась, истосковалась по одобрению и поддержке, и утешение — это то, чего она не ведала уже очень давно. — Если бы я чувствовала, что моих знаний достаточно для разоблачения культа, я бы давно с Вами поделилась. Но сколько ночей провела я в раздумьях, жертвуя сном ради поиска возможных ответов! Знаете, я глубоко убеждена, что обвинив деревенских в убийстве отца Майера, мы только наживём себе проблем. Ведь у нас нет никаких доказательств! А обнародование их культа — это вообще шажок в бездну. Представляю, как переполошатся все: и антиклерикалы, и мусульмане, и даже наши собственные прихожане. Да и чего сто́ит Католическая Церковь Германии как организация, если у неё в приходах такое творится, а мы ни сном, ни духом! Это тупик, господин епископ… К тому же между нами и ними стоит отец Кристоф. Я так переживаю за его судьбу! Вы же знаете: он преданный, он непорочный. Прекрасный, чистый мужчина. Страшно даже подумать, какое будущее уготовили ему те, кого он считает уже чуть ли не своей семьёй…
Епископа упоминание о Шнайдере колет ревностью — но скорее по привычке, не всерьёз. Сестрица здесь, с ним, и Лоренц уже зажимает тонкую ладошку пригорюнившейся монахини в своей, а та даже не думает вырываться. Катарина в чём-то права. Более того, в его голове уже нарисовался сценарий куда более страшный:
— Бездоказательно обвинив деревенских в убийстве Майера, мы развяжем руки стерве Керпер. Она же совсем без тормозов! Вместе с армией верных хомячков она затянет старую песню про педофилов в сутанах — ведь мёртвые говорить не могут! Уже вижу, как она сидит в эфире какого-нибудь заштатного телеканала и, пыхтя и потея, орёт в микрофон: “Испугавшись разоблачения одного из своих извращенцев, католики устранили готового во всём сознаться настоятеля, а теперь под сказочными предлогами пытаются свалить вину за собственное преступление на невинных приходских простолюдинов!”, — обычно когда имитируют прямую речь других людей, пытаются подражать, копировать голос или хотя бы интонации, но речь Лоренца ровна и безэмоциональна, она начисто лишена чувств, будто он читает по бумажке текст, значения которого не понимает. — Но тебе спасибо — буду думать.
