— А если и так? — но ничего не меняется ни в его взгляде, ни в позе, ни в голосе. — Думаешь, у епископа много друзей? — он невесело смеётся, обнажая мелкие белые зубы. Его рот всегда ассоциировался у монахини с чем-то хищным.
— Зато с врагами всё в полном порядке, — выдаёт сестра самое очевидное. Но он снова не сердится! Для Катарины наступает черёд бояться не за себя, а себя. Когда епископ не гневится, ей почему-то неминуемо становится его жалко, будто он больше никаких чувств вызывать не способен — только страх или жалость. Жалость — это опасно. От жалости сердце тает, а разум засыпает. Так и до сочувствия недалеко, а где сочувствие, там и…
— Верно, не спорю. Помнится, ты клялась, что не предашь своего епископа из-за своей верности Церкви, и никакие личные мотивы не заставят тебя пойти против меня…
— Я помню, что говорила, и я не изменила своей позиции. Но всё ещё не понимаю, к чему Вы клоните.
— Что за словечки? Не клоню, а говорю как есть. Представитель муниципалитета — какой-то новичок, заискивающий и противный до омерзения — мне намекнул, что руководство региона опасается за безопасность мероприятия. Сама же видела — если уж они патрульных охранять подготовительные работы прислали… С заявлениями чёртовой дуры Керпер наверняка ты тоже уже знакома. А вчера… Мне позвонил кардинал.
— Сам Его Высокопреосвященство кардинал Маркс? — Катарина подскакивает на месте, как школьница, только что узнавшая, что её классному руководителю вчера позвонил Джаред Лето. Она бы захлопала в ладоши, если бы её руки не были заняты камерой и пропитавшейся по́том фатой. Лоренцу приятна такая реакция: всё-таки Кэт — истинная католичка. Так трепетать при одном упоминании имени кардинала могут только настоящие католики. — И зачем он Вам звонил? Какая честь! Вы, должно быть, очень рады!
— Не очень, если честно, — Лоренц тоскливо вздыхает, стирая радость и с лица подопечной. — Господин кардинал позвонил, чтобы указать мне на мои промахи, а ты понимаешь, что это значит? Епископам промахи не прощаются…
— Так что же?
— Вот и я спрашиваю тебя: так что же? Как мне усмирить придурошную Керпер, как примириться с мусульманами и как замять скандал с делом Майера?
Катарина ждёт продолжения речи: за вопросами, наверное риторическими, должно последовать и объяснение. Скорее всего, епископ уже знает, что делать, просто ему не с кем поделиться своими соображениями. А он молчит — у него нет никаких соображений.
— Но… почему Вы спрашиваете об этом меня?
— А потому, дорогуша, что у тебя есть секреты. Не отнекивайся — сама знаешь, что с твоими, как ты их называешь, “друзьями”, я уже побеседовал. А у каждого секрета всегда есть две стороны: одна способна погубить, а другая — спасти. Как дело повернёшь, так оно и выйдет…
Катарина крепит камеру к перекинутому через плечо широкому ремню, фату засовывает в карман, а сама усаживается рядом с Лоренцем, отчего скамья ещё глубже врезается в землю, и прикрытые длинными подолами колени обоих оказываются чуть ли не вровень с носами.
— Спаси меня, — произносит епископ, глядя в пол, и окончательно сбивает сестру с толку.
Она берёт паузу, молчаливо отводя взгляд. Она понимает: вот он, критический момент, он настал! Она может попытаться и дальше водить Лоренца за нос, как делала это прежде, тем более что до сих пор ей это неплохо удавалось. Но где-то на уровне подсознания она чувствует: дальше не получится. Лоренц подавлен, зажат, как спрессованная пружина, и если она добавит своим отнекиванием давления к уже существующему грузу, он не выдержит. Возможно — психанёт, или обозлится, затаив смертельную обиду. Ведь если она никак не проявит своей с ним солидарности, то может статься, он сочтёт её… бесполезной. Любовницы из неё не получилось, а если не получится и союзницы — сейчас, когда её поддержка ему так необходима, что он, наступив на горло собственной гордости, просит о ней сам — что помешает ему от Катарины, ненужной и больше ни на что не годной, попросту избавиться?
— Вы правы, господин епископ. Штеффи всё верно сказала — изначально мой интерес в Рюккерсдорфском приходе был обусловлен лишь желанием помочь подруге раскрыть правду гибели её брата. Но чем глубже я копала, чем ближе знакомилась со спецификой этого поселения, тем больше загадок возникало передо мной. Не забывайте, всё же я журналист, и профессиональный интерес не позволил мне отступить от начатых изысканий. В попытках пролить свет на тамошние тайны, я обратилась за помощью к профессору Гессле…
