Уже захлопнув ноутбук, он вдруг задумывается — а ведь девушка не кончила… Не по-лоренцевски это, обычно он не позволяет девушкам оставаться неудовлетворёнными. Он знает к ним подход. Ну да ладно — всё равно эти двое наверняка продолжат за кадром. Потом выкурят косячок в честь отличного заработка и снова потрахаются. Молодые… Лоренц предаётся лирическим размышлениям: интересно, а сперма была настоящая? Не шампунь ли какой из брызгалки? Он где-то слышал, что все эти килотонны семени крупным планом в порнофильмах именно оттуда и берутся — из косметических тюбиков. Он снова хохочет: а что, если Ванесса сидела там, на диванчике, пóшло ему улыбалась, размазывая по лицу какой-нибудь “Хэд-н-Шолдерс”? Ну и смех! Aй да Лоренц, старый дурень. И всё-таки тот парень, её партнёр, хорош — одним видом своего тела он, должно быть, заставляет девчонок выпрыгивать из трусиков. Епископ грустно осматривает свой пожухлый член и скукожившуюся мошонку с несколькими торчащими из неё волосинами, то ли белесыми, то ли седыми. Никогда он не был таким, как этот парень, никогда у него не было такого тела. Но зато у него есть то, чего не было и скорее всего никогда не будет у фентезийного палача: обходительность, жизненный опыт и власть. Да, власть — это то, что заставляет девчонок выпрыгивать из трусиков резвее, чем кубики пресса и стальные бицепсы.
— Эх, Кэт, скоро ты поймёшь, в чём настоящая ценность мужчины, — пропевает Лоренц по дороге в ванную.
***
После раннего обеда Катарина и Шнайдер возвращаются в церковь. Тот, не колеблясь, вручает ей связку ключей от всех внутренних помещений. Лишь бы поскорее освободиться. Вечерней службы сегодня не будет, и Шнайдер намерен отправиться домой, чтобы заняться уборкой, стиркой, чтением или ещё чем-нибудь полезным. Катарина же готовится провести многие часы в пыльном архиве. В очередной раз выслушав краткую инструкцию по эксплуатации здания: где свет включается, где находится санузел и так далее, она затаскивает пакеты с покупками в свою малюсенькую гостевую. Интернета нет, это она помнит. Зато от Гюнтера она притащила целый мешок с закусками, чтобы не отвлекаться от богоугодных дел мыслями о голоде, и ещё один — с несколькими бутылками домашнего вина. “На всякий случай”, — напутствовал её радушный хозяин таверны. Прозорливый мужик.
Спровадив отца настоятеля, забежавшего внутрь лишь для того, чтобы забрать свёрток с грязным бельём, и предусмотрительно заперев двери церкви изнутри, Катарина, уверенная, что на этот раз её уже никто не посмеет застать врасплох, направляется наверх. Дверь архива ничем не отличается от остальных дверей по коридору — выполненная из старинного дуба, она тяжела даже на вид. С трудом отперев замок — видно, его так давно никто не открывал, что скважина успела засориться — Катарина с силой рвёт дверную ручку на себя. Так и есть: дверь давно рассохлась и для того, чтобы заставить её со скрипом открыться, ей приходится приложить немалую физическую силу. Попав внутрь, сестра первым делом чихает громко и взахлёб: да, эта коморка — просто средоточие библиотечной пыли. Пробравшись сквозь тесный проход между огромными книжными стеллажами, расположенными почти вплотную к продольным стенам комнаты и перпендикулярно входу, она распахивает окошко. Металлические ставни заржавели, и от соприкосновения с ними кожа на руках покрывается колючей оранжевой пылью. Поток свежего уличного воздуха вносится в помещение, разрывая тонкие нити паутины, перехватывающие оконный проём. Так-то лучше. Под окном — стол, пыльный неимоверно, но большой и удобный. Сбегав в кладовую, где Шнайдер хранит инвентарь для уборки, Катарина возвращается с влажной тряпкой и расчищает для себя рабочее место. Стул пришлось притащить из трапезной — в архиве своего не оказалось.
