Они запирают кладовую, оставив труп на том месте, где он и был обнаружен; добираются до лаза, стараясь не шуметь; работая в четыре руки, а фонари держа в зубах, укладывают кирпичи обратно. Убедившись, что их кладка почти не отличается от изначальной, они уже несутся наверх. Огненных бликов на окнах церкви будто бы стало больше, а голоса будто бы стали многочисленнее и ещё ближе подобрались к церковным стенам. Метнувшись к служебному выходу, они с облегчением обнаруживают, что с тыльной стороны здания людей нет. Отперев замок и кое-как, при помощи всё той же отмычки, заперев его уже извне, они бегут к огородам, далее — вдоль заборов держат путь к лесополосе. Они не оглядываются назад, даже стараются не прислушиваться: страх погони так велик, что для них лучше быть пойманными внезапно, чем чувствовать себя кроликами, окружёнными стаей борзых. Уже переступив чертог леса, они всё же останавливаются, чтобы хоть немного отдышаться. Им уже даже начинает казаться, что опасность миновала, как вдруг где-то совсем близко, со стороны крайнего к лесу огорода, до них доносятся голоса. “Наверное, воры!”. “Или наркоманы!”. “Или беженцы чёртовы — ищут, чем бы поживиться!”. “Пустим собак по следу — далеко они не уйдут!”. При слове “собаки” Катарина подрывается с места, позабыв обо всём — и о фонарике, и о компасе, и о едва поспевающей за ней подельнице. Её воображение горит подобно всполохам диких языческих факелов, отображающихся в цветных церковных витражах. В мозгу огненными буквами горит лишь одно слово — “машина”. До машины около трёх километров, это если по прямой, а где эта прямая, а где ключи, ключи в кармане, но в правильном ли направлении они бегут… “Машина, машина, машина”… Вдруг слово гаснет, и сознание накрывает абсолютной беспроглядной темнотой — куда более тёмной темнотой, чем тьма ночного леса вокруг. И всё, что сейчас имеет значение — это приближающийся лай собак за спиной.
========== 11. Преследователи ==========
“Беги, Кэт, Беги”, — сестра уже не чувствует ног: от непривычного напряжения мышцы окаменели и вот-вот вообще откажутся работать. Но она не позволяет себе думать о подобных мелочах, как не позволяет она себе обернуться. Оборачиваться нельзя — это запинка, заминка, потеря драгоценных секунд. Она полагается лишь на слух — пока лай звучит где-то там, за спиной, а не у её уха, есть шанс. Пока кроме топота собственных ног она слышит топот ещё двух — Штеффи отстает, но не останавливается — есть шанс. Так бегут минуты, кажущиеся вечностью. Для того, чтобы познать вечность, необязательно умирать, иногда достаточно лишь бежать от смерти. Но всё же этот момент настал — рано или поздно он должен был настать, он не мог не настать. Если бы он не настал, законы жанра оказались бы грубо и бесцеремонно порушены. Судьба редко такое допускает, и сегодня — не тот случай.
— Чёрт, — это слово-приговор. Следом за ним до Катарины доносится глухой шлепок: далеко не хрупкое тело Штеффи со всей скорости обрушивается на землю, в сухую прошлогоднюю листву, догнивающую под свежей лесной порослью.
