Шнайдер благодушно улыбается в ответ. Новичок ещё ни разу не посещал утренних воскресных служб вместе с приёмными родителями, и подобные новости не могут не радовать. Сегодня службы у него по графику нет, и Шнайдер решает заглянуть в церковь попозже. Если уж есть такая возможность, если уж великолепное, чистое, безоблачное настроение снизошло на него этим утром, то следует насладиться им, впитать в себя, запомнить это лёгкое, безмятежное чувтство воздушного беспричинного счастья, не отвлекаясь на дела насущные.
Оказавшись дома, он первым делом растворяет окна настежь — пусть каждая комната пропитается мановениями весны. Он лениво прибирается: сборы на конференцию происходили в спешке, и не пригодившаяся одежда валяется то там, то здесь. Затем Кристоф переодевается, облачаясь в домашнее. Процесс переодевания затягивается: оглядывая себя сначала поверхностно, а после и в широкое зеркало, Шнайдер разочарованно хмыкает. Тело его исхудало и в результате отсутствия серьёзных физических нагрузок утратило рельеф. Он уже и забыл, когда именно он решил, что тренировками можно пренебречь — кажется, это произошло сразу после вступления в сан настоятеля. После того, как он перестал быть викарием, привычные пробежки по окрестным тропам как-то сами собой сошли на нет, и вот теперь, спустя несколько недель, он вынужден пожинать плоды своей лени. Если так пойдёт и дальше, очень скоро пошитые сестрой ещё по старым меркам пиджаки и сутаны станут ему широки в плечах, а это так уродливо… Шнайдер всегда заботился о здоровье, пусть и подразумевал под этим понятием что-то своё, но сегодня вдруг он отчётливо ощутил потребность нравиться. Раньше заботы о его красе лежали всецело на плечах сестры — та нянчилась с ним с детства, именно он был её живой куклой, первым непоседливым манекеном для неровных одёжек, пошитых неумелой рукой на уроках домоводства. Именно он был её моделью, сперва — тренировочной, а после — самой передовой. Но сегодня Шнайдер сам захотел быть красивым, для себя, для всего мира, возможно, для кого-то особенного.
Почти стесняясь самого себя, он извлекает с нижней полки шкафа давно лежащие там без дела гантели, долго обвыкается с успевшим подзабыться ощущением в руках. Целых полчаса ему понадобилось, чтобы как следует пропотеть — дальше экспериментировать со свободными весами ему не позволила дыхалка, и, отложив гантели в сторону, Шнайдер сам ложится на пол, на чистый мягкий ковёр, где ему доводилось уже лежать не раз, хоть и не по своей воле, и приступает к подъёмам корпуса. Поистязав себя вдоволь, уловив звенящее напряжение в спине и прессе и почти уже невыносимую дрожь усталости в ногах, он с чувством извращённого наслаждения растягивается на полу, позволяя ноющим конечностям безвольно лежать, а широкой грудной клетке заходиться в глубоких скорых вздохах. Шнайдер смотрит в небо сквозь открытое окно — волшебное настроение никуда не исчезло, оно по-прежнему с ним. Отдохнув, он нехотя поднимается, сбрасывает всю одежду и дежурным движением кидает её в барабан стиральной машины, а сам бодро направляется в душ. Он проводит там непривычно долгое время, лаская уставшее тело мягкой губкой, пропитанной ароматной пеной, он счастлив, что наваждение сегодня не преследует его — в поведении его тела нет ничего такого, что бы заставило его устыдиться или взволноваться. Он тщательно промывает густые волосы холодящим ментоловым шампунем, бреет подмышки (сестра как-то сказала, что если ей станет известно, что он этого не делает, она перережет ему горло — конечно, она шутила), затем просто стоит под тёплой струёй, практически выжидая, пока из лейки не польётся совсем уж прохладная вода — возможности старенького нагревателя не безграничны. Наконец, насухо вытеревшись мягким полотенцем и дополнительно промокнув волосы парой бумажных салфеток, он, бодрый и по-прежнему счастливый, одевается в свежее и бредёт на кухню. Пара стаканов воды, большая кружка ромашкового чая и яичница с тостами — вот и весь его обед. На дворе уже почти смеркается, и, спохватившись, Шнайдер закрывает окна: ночь — время насекомых, а таким гостям в его доме не рады.
