Вернувшись в комнату, она одевается в чистое и плюхается на небольшую, но вполне уютную кровать с упругим матрацем и пахнущим стиральным порошком бельём. У неё с собой ни компьютера, ни блокнота, но для того, чтобы осознать, переварить, понять события этой ночи, ей не требуется ничего, кроме себственной памяти. Миссия провалена: никаких вещественных доказательств существования культа они с собой не унесли; сами не попались — и то ладно. Как быть дальше? Засекли ли местные их присутствие в церкви или всё же приняли их за бродяг, шарящих по огородам? Сестра искренне надеется на второе. В Рюккерсдорф придётся вернуться, и на этот раз не наобум, как сегодня, а серьёзно подготовившись. Вряд ли Штеффи составит ей компанию ещё раз. На кого надеяться? Помощи ждать не от куда и не от кого. Профессор Гессле при прощании с ней даже пошутил, что сам был бы рад сопровождать смелую молодую монахиню в её дерзких похождениях… будь он лет на сорок помоложе. Шнайдер в данном деле ей не союзник: теперь уже очевидно, что он — следующая жертва. Понятное дело, что настоятель Майер не сам убился в той подсобке, закрыв за собой дверь и заложив кладку в тайный лаз. Сердце Катарины сжимается, стóит ей подумать, что такая же участь может ожидать и Шнайдера. Этот пастор так молод, так наивен. Он не сможет противостоять окружающему его кошмару, откройся тот ему. Он даже не сможет его разглядеть, понять. Он не такой. Он живёт в мире, над которым есть Бог, среди людей, которые веруют и молятся. Он живёт, всего себя отдавая служению и смело противостоя собственным страстям. Когда страсти сильнее него — он убегает от них, погружаясь в эти свои болезненные состояния. Катарина долго размышляла над природой его странных приступов и пришла к выводу, что таким опасным образом его разум реагирует на опасное давление: чтобы дать разуму силы, приходится отнимать их у тела. Хотя, что она может знать о неврологических заболеваниях, об истинных страданиях молодого пастора, о его жизни даже? Она уже не смеет и мечтать о том, чтобы когда-нибудь стать ближе к нему, стать частью его существования. Её жизнь другая — грязная и опасная, и подчинена она совсем другому человеку. Тоже грязному и опасному. Теперь она меж двух огней: в одно ухо епископ нашёптывает ей свои скабрезности, в другое — призрак Александра взывает о правде, об отмщении. Да, её жизнь больше ей не принадлежит — в ней почти не осталось места для Бога, что уж говорить о таких тихих приятных штуках, как тихий приятный мужчина…
Сон наступает плавно, словно опасаясь погружать сестру в мир фантазий сходу, словно боясь, что резкого наплыва кошмаров ей не выдержать. До прихода сна была долгая череда безрадостных размышлений и ещё три стакана коктейля, каждый из которых менял пропорциональное содержание алкоголя в бóльшую сторону по сравнению с предыдущим. Потом был сон: беспокойный, рваный, полный ужасов пережитого. Во сне были люди с головами ротвейлеров и надетыми на них цветочными венками, а из их кровавых пастей торчали обрубки дерева. Эти люди бродили с факелами по лесу, искали девушку, ловили её, а поймав, заключили в зловещий круг, и, когда круг готов был уже сомкнуться, она подняла глаза к небу, надеясь увидеть там Бога, но вместо Него увидела лишь мёртвое тело Штеффи, висяще на ветвях жуткого дерева. Вдруг в кругу́ образовался просвет, и вдали она увидела мужскую фигуру в сутане: в лунном свете лицá было не разглядеть, но Катарина уверовала, что это отец Кристоф явился на дикий шабаш, чтобы её спасти. Позабыв обо всём, она бежала к нему навстречу, но нагнав — в ужасе отшатнулась. Мужчиной в сутане оказался вовсе не Шнайдер, а подсушенный мертвец: отец Майер скалился на неё своим сморщенным лицом, зазывающе протягивая девушке костлявую руку. Потом она бежала в лес, не разбирая дороги, и с каждым шагом лес становился всё чаще, пока деревья не образовали сплошную непреодолимую стену, вскоре и вовсе преобразившуюся в грязную кирпичную кладку. Катарина в ярости стучала по кирпичам руками и ногами, но те были нерушимы. Она продолжала и продолжала стучать, уже осознавая, что спасения не будет, и всё, что ей осталось — это звук ударов своих слабых кулаков по глухому кирпичу. Почему-то удары эти были невероятно звучными, нехарактерно звучными. Наконец распахнув глаза, первым, что увидела сестра, был циферблат настенных часов с дрожащей большой стрелкой, приближающейся к цифре одиннадцать. Пока она вспоминала, где находится и как здесь очутилась, звук ударов становился только громче. Но почему он не прекращается, неужели она всё ещё спит? Далеко не сразу она понимает: это вовсе не отголосок кошмарного видения, а самый настоящий стук в дверь её номера. Наверное, работник гостиницы пришёл напомнить о расчётном часе и спросить, будет ли она продлевать бронь. С трудом опустив ноги с постели, сестра поднимается и, нащупав одноразовые гостиничные тапочки замёрзшими босыми ногами, плетётся к двери.
