— Я же и так не лгала Вам, господин епископ, — она предугадывает продолжение его фразы. — Профессор сказал, что в маленьких замкнутых приходах типа рюккерсдорфского и по сей день люди блюдут старинные обычаи. И я отправилась туда в ночь на первое мая, чтобы понаблюдать — вдруг удастся увидеть или даже заснять на камеру что-то интересное. Костры там или ночные купания в прудах — Вальпургиева ночь всё-таки!
— И? — Лоренц с видимым скепсисом растягивает губы у левого уголка рта.
— Ничего, — Катарина опускает глаза подобно пойманной с сигаретой школьнице. — Зря только ездила.
Взяв небольшую паузу на обдумывание, Лоренц слезает с монахини и заваливается рядом, отчего кровать снова заходится в волнообразном дрожании. Его ноги свисают далеко за границы матраца, а его лицо сейчас находится вплотную к раскрасневшемуся лицу Катарины. Оба смотрят в потолок, и от такой интимной горизонтальной близости с этим мужчиной Катарина внутренне скукоживается, запирается, словно улитка в домике, в то время как внешне ей удаётся оставаться непоколебимой.
— А зачем про тётушку в Пегнице соврала настоятельнице?
— А что я ей скажу… Это же глупая затея, не хотелось позориться.
— Но всё же опозорилась. И что же — ты просто приехала туда, в лес, на ночь глядя, и?
— Побродила по округе, повыжидала немного и, ничего интересного не заметив, поехала обратно в город. — До Катарины только сейчас доходит, что епископ не ставит под сомнение то, что она была в Рюккерсдорфе одна, а значит, про Штеффи он ничего не знает, что может означать только одно — на самом деле за ними не следили. Но как же тогда он вышел не её след?
— И что — не страшно было? Одной, в лесу? — развернувшись к сестре, Лоренц зарывается носом в её короткие волосы, а рукой обвивает её талию. Уже не грубо и не хватко, а скорее похотливо: он елозит ладонью под футболкой, на этот раз оглаживая голую спину, а всё ещё остающуюся неприкрытой грудь прижимает к своей, тесно притягивая к себе сестру.
— Страшно, епископ, очень страшно. Говорю же — глупая затея. А Вы подумали… Что я гулящая! Что я — шпионка даже! Как Вы только могли, — если уж играть, то играть до победного.
Накопленное напряжение вырывается наружу очередной порцией слёз, что сестре только на руку. Нельзя сказать, что её жалкий вид как-то трогает епископа — похоже, сочувствие вообще ему не свойственно, но всё же толи по велению сердца, толи потому, что в подобных ситуациях люди обычно так и поступают, он ещё крепче заключает её в объятия и каким-то раздражённым шёпотом проговаривает ей на ушко:
— Ну ладно тебе, дурочка. Вот видишь, что бывает, когда ты от меня что-то скрываешь. Больше чтобы без глупостей, и никаких секретов. Я же всё равно узнаю! Хорошо?
— Хорошо, господин епископ, — сквозь всхлипы мяучит сестра. Они валяются так ещё несколько минут, ничего не говоря. — А можно я продолжу помогать профессору с исследованием? Это же… так интересно. Да и для нас может быть полезно.
— Можно, плакса. Только не в ущерб работе, и чтобы я был в курсе каждого твоего шага. Поняла?
— Да, — самым большим желанием Катарины сейчас является желание освободиться. От этих душных объятий, от этого душного человека. Ей бы снова очутиться в своём номере одной и вздохнуть полной грудью. Но похоже, епископ не собирается доставить ей такого удовольствия.
Расслабленным бедром она ощущает уткнувшийся в него бугорок ширинки. Ткань у джинсов епископа достаточно плотная, а крой — узкий, что не позволяет эрегированному члену в полной мере проявить себя, но возникшего напряжения вполне достаточно, чтобы понять — епископ возбуждён, и она сейчас у него в плену. Ей становится до ужаса мерзко — да кто вообще способен возбудиться при виде расстроенной заплаканной женщины, к тому же растрёпанной после сна и беспрестанно хлюпающей носом? Неужели, это — именно то, что его заводит? А тем временем епископ даже не думает как-то скрывать своё состояние — напротив, он с бóльшим остервененим принимается шарить руками по её телу, на этот раз подцепливая край штанов и оглаживая её ягодицы поверх ткани хлопковых трусиков.
— В моих комплектиках ты хороша, а так — ещё лучше. По-домашнему, будто только меня и ждала.
Катарина не знает, куда ей деть свои руки — сцепив их на животе, она теребит пальцы, и епископ, уловив её замешательство, рывком отнимает её правую ладонь и кладёт себе на ширинку.
— Соскучилась по ласке? Говори!
Как ни силится, она не может заставить себя сказать “Да”. Слишком много лжи произнесла она за сегодняшнее утро, но одно это слово способно было бы побить всю ложь, и это слово ей не даётся.
— Господин епископ, мне надо в ванную… Я только что проснулась…
— Понимаю, — нотки лживого сочувствия, такие знакомые и привычные, вновь сквозят в его голосе. — Ступай, да не задерживайся.
