Фланцер действительно оставил ему записи, сочтя, что отдает их в хорошие руки. У Витторио осталось только пять из них, он хранил их свернутыми в трубочку, скрепив резинкой и спрятав в маленький керамический горшок, который стоял рядом со мной, на этажерке. Остальные партии, видимо, потерялись, когда он уезжал из Рима. А эти пять он отдал мне и явно был счастлив, почувствовал облегчение оттого, что они вернулись ко мне.
– Наверное, вас это сильно взволновало, Мария?
Она кивнула:
– Конечно.
– Интересные партии?
– Как сказать, – задумчиво произнесла Мария. – Они неровные. Фланцер как противник не всегда был на высоте. Но это не главное. Гаспар, вы-то это понимаете.
Я водил ложечкой по дну опустевшей чашки, рисуя плавные линии на коричневой пенистой гуще.
– Не могу вам передать, что я испытала, разворачивая первый из пяти листков с записями. Уже в тот момент, когда разобрала заголовок. Чернила немного выцвели от времени, но рукописный текст был вполне читаем. Вот что я прочла:
Далее следовала запись ходов, сделанная по всем правилам ровным, энергичным почерком.
Повисла долгая тишина. Я оторвал взгляд от чашки и посмотрел ей в глаза. Внезапно на ее лице заиграла легкая улыбка.
– Это чудесная история, – мягко сказал я.
Ее улыбка разгорелась ярче.
– Она окончена? – спросил я.
– Да. Можно сказать, да.
– Я хочу сказать: она реально окончена?
– Думаю, да.
– Значит, в этот раз вы приехали в Рим не для того, чтобы добавить к ней следующий эпизод?
– Нет. Ну, не совсем. Есть еще этот самый Витторио. Я обещала, что заеду его навестить. И собираюсь это сделать. Это добрый и очень милый старик. Я не забуду, как мы с ним обнялись на прощание.
– Может, он уже умер?
– Нет, я навела справки. Он на месте и жив.
– Ага.
– К тому же есть еще одна партия.
Я удивленно поднял брови.
– Во время долгого разговора, который мы вели, когда я приехала, я призналась, что тоже играю. Это его заинтересовало. Перед моим отъездом он попросил меня сделать ему одолжение и сыграть с ним. Он не играл с реальным противником уже много лет. А поскольку зрение его, мягко говоря, подводит, мы играли вслепую. Партия завершилась вничью. Тогда мы пообещали друг другу встретиться снова и определить победителя.
– Вничью? – удивился я.
– Да, – ответила Мария. – Он до сих пор очень хорошо играет, несмотря на возраст.
– Значит, вы поедете туда, в Пачентро? – спросил я. – Это и есть то другое дело, ради которого вы приехали в Италию?
– Да.
Мария пристально посмотрела на меня.
– Вы могли бы составить мне компанию, – предложила она.
– Хмм…
– Вы не хотите?
– Хочу.
– Можем поехать завтра. Ну что, Гаспар? Вот увидите, в Абруццо очень красиво. Наверное, мы сможем даже погулять.
– Да.
– Похоже, вы не в восторге.
– Напротив. Хорошо, завтра. Но получается, сейчас вы меня бросаете?
Она поцеловала мои руки. Одну, потом другую.
Я мог бы поклясться, что день продолжался не больше часа или двух.
Мы сидели на газоне у пруда в парке Виллы Боргезе. Мария устроилась у меня между ног, прислонившись спиной к моей груди. Мои пальцы без устали бродили по ее плечам, рукам, животу, словно невзначай задевали по касательной округлости груди. Мое лицо с наслаждением тонуло в волнах ее растрепавшихся волос. Напротив нас на островке высился храм бога Эскулапа, но нам и без него было бы хорошо.
Тень нависавшей над нами ивы вытянулась вперед и упала на сверкающую под закатным солнцем воду. Вокруг нас все реже слышались детские крики, все реже кто-то бил по мячу. Первое дуновение вечерней свежести коснулось лба, словно кто-то провел по нему прохладным лезвием ножа.
– За эту ночь вы, наверное, прошли много километров, – проговорила Мария.
Прежде чем устроиться у пруда, мы гуляли без перерыва с самого полудня.
По корсо ди Ринашименто, виа делле Коппелле, по Марсову полю. Дальше я не запомнил. Позже мы шли по виа ди Джезу-э-Мария, а потом, вероятно, по виа Маргутта. Но это не точно.
Мы разговаривали. Еще немного о Симоне Паппе. Но в основном о том о сем. Хотя мне порой казалось, что все нами сказанное маячит где-то на заднем плане. Нами правило радостное, бездумное упоение. И ощущение наших соприкасающихся тел, и уверенность в том, что мы снова поцелуемся у первого же выступа стены.
