Итальянская партия полностью

Я наполнил наши бокалы. Она сразу же схватила свой, отпила большой глоток, за ним второй. Несколько минут мы молчали. Потом она окинула меня лукавым взглядом:

– Вы знаете, что Ватикан даже снабжал их костюмами?

– Как это – костюмами?

– А вот так. Сутанами. Барбье и Эйхман приехали в Аргентину в сутанах.

Я вытаращил глаза. И сделал несколько торопливых глотков.

– Позвольте спросить, почему вас так интересует этот Фланцер?

– Сейчас поймете, – ответила она. – Однако вы правы. Можно сказать и так: он меня действительно интересует.

Выдержав паузу, она снова заговорила:

– Я даже планировала поехать по его следам в Уругвай. Но отказалась от этого, сказав себе, что все, кто общался с ним, скорее всего, уже умерли.

– Вы знаете, что с ним стало? – спросил я.

– Он умер от сердечного приступа. Там. В шестидесятых годах.

Я поднял бокал на уровень глаз.

– Думаю, я поймал, – сказал я.

– Кого вы поймали?

– Кожу. Едва ощутимый оттенок кожи.

Ее растерянность вмиг исчезла, она рассмеялась. Я снова отпил глоток вина, немного подержал его во рту. Проглотил. Поморщился.

– Опять потерял, – пробормотал я. – Извините. Рассказывайте дальше.

– Около трех лет назад, – продолжала Мария, – я напала на след одного из сыновей Фланцера. Это оказался очень любезный пожилой господин, он жил в районе Штутгарта, и я приехала к нему. Совершенно очевидно, что ему не хотелось ворошить прошлое отца. Но когда я объяснила ему, что именно ищу, он стал сговорчивее.

– А что вы ищете? – осведомился я.

– Шахматные партии. Точнее, записи шахматных партий. Тех, которые Фланцер разыгрывал и обсуждал с Симоном Паппом в Аушвице летом и осенью 1944 года. Отправной точкой поисков была моя гипотеза. Любитель, которому повезло сыграть с большим мастером, скорее всего, записывал партии, чтобы сохранить их для себя. Вот вы, Гаспар, разве вы поступили бы по-другому?

– Конечно, я так бы и поступил, – ответил я.

– Я не сомневалась, что Фланцер так и сделал. Моя гипотеза и вправду подтвердилась.

– Его сын их нашел?

– Все не так просто. Однако, немного поразмыслив, он вспомнил, что речь, вероятнее всего, идет о тех партиях его отца, о которых он писал в своем дневнике в Уругвае. У сына мало что от отца осталось, но это дневник он решил сохранить. Мы вместе его перелистали. И нашли в нем короткий текст, отсылающий к моим поискам:

Снова странные сны. Нынче ночью видел Симона Паппа. Мы с ним шли по бескрайнему глинистому полю. Нам было трудно идти, мы по колено увязали в грязи. В отличие от меня, Папп, казалось, не собирался терять самообладания. Он неуклонно двигался вперед. Глаза у него блестели, и мне казалось, что они освещают нам путь. Я проснулся и вспомнил наши партии. В те времена я их все записал. И очень сожалею, что оставил в Риме. Нам можно было взять с собой совсем немного. Интересно, что с ними сделал юный Витторио? Впрочем, у него очень острый ум для семинариста.

– Итак, – подытожила Мария, – у меня наконец появилась зацепка.

Она надолго замолчала, погрузившись взглядом в мои глаза. Ее рука потихоньку ползла к середине стола, поглаживая ткань скатерти. Мы продолжали, не отводя глаз, смотреть друг на друга, и ее взгляд светился, как светился у Симона Паппа во сне Фланцера.

– Он был моим дедом. Симон Папп – мой дед.

Я медленно кивнул.

– И в животе у его жены были ваш отец или ваша мать, – предположил я.

– Мой отец, – уточнила Мария.

Выражение ее глаз изменилось, она словно хотела понять, какое впечатление произвел на меня ее рассказ. Я опустил голову и посмотрел на ее руку с вытянутыми пальцами, лежащую между нами, ровно посередине.

– Записи партий, – снова заговорила Мария, – единственный отголосок последних месяцев его жизни в лагере. Его последних недель. Может, даже дней – кто знает? Его ходы, сделанные в те дни, – все равно что предсмертные слова. Письмо, запечатанное в бутылку и брошенное в море перед самым крушением.

Официант поставил перед нами два стаканчика граппы, которую я заказал, не спросив Марию.