Неделя за неделей я работал на износ, и дело медленно, но неуклонно подходило к финалу. Если можно так сказать. Мысли о Марии не без сопротивления отступили на второй план. Я перестал ощущать ее отсутствие как ножевую рану, пронзившую меня острой болью наутро после ее отъезда. Я тогда рухнул в пучину одиночества и три дня блуждал по Риму, стараясь затуманить мозг разными способами, о которых сохранил лишь смутное воспоминание.
Между тем Мария по-прежнему была где-то совсем близко. Я видел ее то здесь, то там с такой ясностью, что меня это приводило в оторопь.
Мы обменивались сообщениями, нечасто, поскольку она так решила. На мои длинные путаные послания она отвечала с запозданием и, по-моему, слишком коротко. Она читала в интернете новости обо мне, выражала искреннее восхищение моим творчеством, подкрепляя эмоции аргументами. Однако на мои вопросы, которые я переформулировал по нескольку раз, отвечала невнятно, а то и вовсе не отвечала.
Однако по некоторым уклончивым фразам я догадывался, что ее ни разу не высказанное чувство ко мне не исчезло, что оно, скорее всего, еще живо. Подразумевалось, что это очевидный факт и не стоит к этому возвращаться.
Последнее письмо от нее я получил девять дней назад и помнил каждое слово.
Гаспар, невероятный Гаспар!
Надеюсь, мне удастся приехать в Париж и вместе с тобой посмотреть на сожжение “твоего” Джордано Бруно (не сердись, но я чуть было не написала “нашего”). Понаблюдать, как он горит, но еще больше – увидеть то, что уцелеет в огне. Нечто непоколебимое, стойкое, способное противостоять неистовому пламени и навечно сохраняющее живой след от костра.
М.Я с нетерпением ждал, когда она появится. Ждал какого-нибудь сигнала, телефонного звонка. Ничего.
Марии не было.
Завеса огня начала опадать, сначала почти неуловимо, едва заметно, потом все более явно, пока костер не превратился в красную раскаленную площадку, над которой уже не поднимались языки пламени. Только слабый ветер сдувал с поверхности и уносил в сторону отдельные струйки уже белого дыма.
На переднем плане на фоне ярко-голубого неба четко вырисовывалась тонкая монументальная фигура Джордано Бруно.
Костер перестал трещать, и ничто не нарушало тишину. Казалось, я слился воедино со всеми этими людьми, в центре которых я находился, и мы вместе неотрывно рассматривали металлический силуэт, словно диковину, попавшую к нам из космоса.
