Я поймал ее руку, ту, в которой она сжимала белого ферзя Симона Паппа. Мы так и застыли, наклонившись друг к другу и нависая над последней позицией на шахматной доске.
Пламя свечей колебалось. Одна из них в конце концов погасла. Становилось все прохладнее, нас пробирала дрожь.
У меня сдавило грудь, и я почувствовал, что причина вовсе не в холоде, не в шахматах и даже не в трагической истории Симона Паппа.
– Итак, Гаспар, поступим, как договорились, да? – немного помолчав, прошептала Мария.
– Ну да.
Значит, нам предстояло расстаться прямо здесь, на Кампо-деи-Фьори. В два или три часа ночи. Соблюдать договоренности, воздерживаться от лишних слов и разговоров.
Привести все в порядок, вернуть на место стулья и стол, сложить доску и свечи, что мы и проделали. И попрощаться с великим Бруно.
И напоследок, разумеется, обняться.
Потом Мария, не оборачиваясь, ушла.
Я почти не колебался. Она сделала шагов двадцать, не больше. Я бросился за ней:
– Мария!
Она уставилась на меня с чуть заметной усмешкой в глазах:
– Гаспар, вы нарушаете наш договор.
– Ты помнишь Понте-Систо? – спросил я.
– Конечно.
– Мои слова насчет того, как бы я поступил, если бы ты упала в воду?
– Да, помню.
– Я просто хочу сказать, что теперь все по-другому.
– Гаспар…
– В смысле, если бы ты упала в воду. Сейчас все изменилось.
Она рассмеялась. На секунду прижалась лицом к моей груди. И снова зашагала прочь.
Не успела она скрыться из виду, повернув за угол, как я стал жалеть об этой последней минуте. И злиться на себя. За свои нелепые оправдания, которые испортили финал нашего соглашения о расставании. И вызвали это внезапное выканье, прозвучавшее как похоронный звон, нарушив очарование прощальных мгновений.
Черт. Все-таки я мудак.
