Андрей поражался Нинкиному языку. Когда это у нее в обороте были словечки типа «рука автора»?
– Ну и нашли? – спросил он.
– И не только художника. И его музу разыскали.
– Какую еще музу? – спросил Андрей.
– Ту девицу, которую он голой рисовал.
– И что?
– Привет тебе передавала.
Тут Нина играла в темную, Ту самую музу, которую она увидела из окна бабкиной хаты, она больше не встречала. Тем более, с бабкиной квартиры съехала. Но она до сих пор была уверена, что между музой и Андреем есть какая-то связь. Впрочем, Андрей никак не отреагировал на ее слова.
– Так что твой рисунок я оставила как память, – закончила Нинка, – Он ценный оказывается.
Нинка ушла, а осадок остался. Кругом прогадал. И барашкинский дядя обдурил, и Нинка обошла на повороте. У нее остался целехонький рисунок. А у него рвань, склеенная.
О письме от Нинкиного сына, Андрей Александрович вспомнил, когда пришло извещение о бандероли из Москвы. В почтовом отделении его разругали. Они уже готовы были отправить бандероль назад. Андрей Александрович вскрыл ее дома. Между двух прямоугольников твердого картона лежал всего один лист. Знакомый ему рисунок церкви.
Андрей Александрович покряхтев встал на стул и открыл дверцу верхнего ящика шкафа. Он листал альбом пока не дошел до разворота, где хранился порванный и склеенный рисунок девушки, в этот же разворот он положил и новое поступление. Еще одна память о Нинке. В этот раз печальная. Пока снимал потянул поясницу. Поднимать альбом он не стал. В субботу придет внук. и поставит альбом на место.
