— Не ищи стопки, они у меня здесь, — крикнул Аркадий в коридор, запоздало соображая, что он мог бы сейчас проскользнуть в прихожую — и даже, наверное, открыть верхний замок. Зайн, конечно, услышит, но ему понадобится несколько секунд — в прихожей тесно, ещё этот велосипед у стенки, за который зацепиться как нефиг делать, он непременно зацепится, он ведь уже не тот, Зайн, он уже не мальчик, все мы не молодеем, а он уже будет на лестничной клетке, и сразу вниз, через перила, через пролёты, как тогда в Буэнос-Айресе... конечно, можно ноги переломать, но можно ведь и уйти... хотя нет, не стоит — просто кубарем по лестнице, Зайн ведь не станет стрелять, нет, не станет... всё-таки пятый этаж... Зайн побежит за ним, но он успеет раньше, должен успеть... главное — лестница, потом выскочить из подъезда, а там резко дать джазу по подворотням, он-то здесь каждую дырку знает... придётся бежать через гаражи, а он в носках, а там лёд и собаками нагажено... ничего, не привыкать, на таком адреналине и не почувствуешь, главное не поскользнуться, но он проскочит, должен проскочить, лишь бы там ничего не поставили, какую-нибудь доску с гвоздями или железку, русские это любят, но вроде бы не должны... потом махнуть через помойку, тут Зайн приотстанет — а там, по улице генерала Краснова, есть полицейский участок. Вероятность успеха один шанс из десяти — если бы он встал сразу после того, как Зайн вышел. Нормальный такой шанс. Даже, можно сказать, хороший шанс, бывало ведь и хуже, и ничего, и уходил...
— Не пыхти так громко, — насмешливый голос достал его из коридора, — побереги дыхание.
Аркадий замер.
— Ладно, дыши, — разрешил Зайн, входя в комнату с бутылкой водки. — Ты слишком боишься, чтобы сопротивляться. Но недостаточно боишься, чтобы бежать сломя голову. Поэтому ты остаёшься на месте. В первом и втором случае у тебя был бы шанс... крохотный, конечно. В последнем случае твой шанс равен нулю, — Зайн опустился на табурет и принялся скручивать бутылочную пробку. Борисов машинально отметил, что гость слегка картавит, и тут же поправил себя: за годы безвылазной жизни в России он успел привыкнуть к твёрдому русскому «р», а Зайн говорит с мягким романским акцентом. — Типично обывательская реакция на опасность. Всё-таки тебя сломали, Каф. Ты стал обывателем.
Борисов вздрогнул.
— Стал мелким вонючим обывателем, — продолжал Зайн, не меняя тона. — Ты хоть чувствуешь, как у тебя здесь воняет? Передай мне стопки.
— По крайней мере, я перестал быть убийцей, — Аркадий нашарил под столиком две стопки, жирные на ощупь. Последний раз он пил из них неделю назад, с редактором отдела политики «Свободного Слова».
Маленькие стаканчики звякнули.
— Но это не помешает нам выпить, — гость протянул Борисову стопку водки. — Лехаим!
— Благословен ты, Господь Бог наш, Царь Мира, по слову Которого возникло всё, — быстро пробормотал Борисов благодарственную молитву. — Лехаим, — сказал он и проглотил водку. Обжигающая жидкость нырнула в горло, покатилась вниз, и встала колом где-то в районе груди. Аркадий попытался вдохнуть и зашёлся в мучительном кашле. Зайн хлопнул его по спине раскрытой ладонью. Борисов едва успел подхватить подпрыгнувшие очки. Кашель, однако, съелся, оставив только лёгкое жжение в горле.
Они немного посидели молча. Борисов с тоской смотрел на поблёскивающую каретку пишмашинки.
— Ты мне надерзил. Дерзость — обывательское понимание смелости. Ты посмел назвать меня убийцей, — сказал, наконец, Зайн.
В полумраке его силуэт казался чёрным.
— Я этого не говорил... но ты прав, я это имел в виду, — собрался, наконец, с духом Борисов. — Мы все были убийцами. И убивали. В том числе и юде. Таких же юде, как мы.
— Не таких, как мы. Плохих юде, они сотрудничали с хазерами, с дойчскими свиньями. Которые сделали с нами... — он выразительно замолчал.
— Которые что? — Аркадий почему-то почувствовал себя увереннее: по крайней мере, он больше не чувствовал пустоты в мышцах. — Только не отвечай мне — «ты сам знаешь, что они с нами сделали». Когда меня вербовали, я повёлся именно на такие фразы. Нет, не на фразы — на интонацию. Как будто с нами сделали что-то такое, чего нельзя назвать словами. Таким тоном говорят об изнасиловании. Или о каком-то стыдном увечье, — он запоздало прикусил язык. — Но ведь это же обычная манипуляция, Зайн, это психологическая игра. Вся пропаганда визенталевцев основана на манипуляциях нашими комплексами... на злоупотреблении чувствами... и не всегда благородными, — он перевёл дух.
— Продолжай, не бойся, — поощрил его Зайн. — Это даже по-своему любопытно.
