— Государству Израиль не нужны большевицкие сокровища? — иронически приподнял бровь Власов. Про себя же он подумал, что допустил колоссальный просчет: размышляя о Зайне, книге, фракциях в руководстве Райха и России, он совершенно не задумался о том, чего ради израильтяне сообщили ему информацию, потенциально способную представлять огромную материальную и политическую ценность. Шляйм сказала, что бумаги ее мало интересуют, и он принял это за чистую монету — потому лишь, что сам всегда относился к историям о большевицких кладах крайне скептически...
— Государству Израиль, что бы там ни говорили юдофобы, не нужны ворованные деньги, — ворчливо ответил Гуревич, возвращаясь к своему первоначальному образу. — Нас устроит, если эти сокровища, коли они действительно существуют, достанутся вам. Не русским, нет. Мы верим, что люди, которых вы представляете, сумеют с пользой ими распорядиться.
— Откуда вдруг такая трогательная любовь к Райху?
— А кто говорит о любви? О любви надо говорить с девушками, а не со старым толстым йехуди. По правде говоря, я не испытываю никакой любви к вашему, таки да, юдофобскому государству...
— С тем же успехом вы можете назвать его сионистским, — не сдержался Власов. — Переселение в Палестину было вашей мечтой, когда Третьего Райха не было даже в проекте.
— Да, конечно. Но даже очень желающий попасть в некое место, как правило, не хочет, чтобы его притащили туда на аркане. И все, что этому предшествовало... Вы ведь не будете отрицать юдофобский характер Нюрнбергских законов? Не будете отрицать Хрустальную ночь?
— Ваша пропаганда уже пятьдесят лет носится с этой ночью, — поморщился Фридрих. — Во-первых, это было при Хитлере. Партия давно осудила перегибы...
— Да, конечно. Осудила. Но для йехудим по-прежнему почти невозможно получить имперскую въездную визу. Мы для вас — такие же неарийцы, как негры или арабы, если не хуже.
— Воображаю, что началось бы, причисли мы вас к арийцам! — хохотнул Власов. — Так и вижу заголовки израильских газет: «Спасибо, господин Райхспрезидент, но не засунули бы свою любезность себе в...» Скажете, не так? И это было бы не в каких-то экстремистских листках, а в «Едиот ахранот». Прежде, чем обвинять нас в юдофобии, вам бы следовало прекратить делать германофобию своей официальной политикой.
— В какой-то мере вы правы, — согласился Гуревич, — но, видите ли, в Израиле многие считают, что для германофобии есть определенные основания. Может быть, они и неправы, но... Вам знакомо понятие «холокост»?
— Да, конечно, — ответил Фридрих нарочито нейтральным тоном. — Это греческое слово, означающее «всесожжение». С легкой руки кого-то из юдских публицистов так стали называть политику террора, проводимую арабами против юде как нации и Израиля как государства. Сами арабы называют это «интифадой». Осужден как форма геноцида 30-й сессией Генассамблеи ООН. Иногда термин употребляют в более широком смысле, для обозначения любой агрессии против юде, но такое употребление представляется спекулятивным.
— Верно, — кивнул Гуревич. — Но, видите ли, многие верят, что это слово могло получить иное значение, по сравнению с которым нынешняя «интифада» — просто мелкая неприятность. Что изначально понятие «окончательное решение юдского вопроса» имело другой смысл, и, если бы не смерть Хитлера...
Смысла изображать демонстративное непонимание больше не было, и Власов позволил себе дать волю раздражению:
