— Для Израиля это будет катастрофой, господин полковник, — серьезно и грустно ответил Гуревич. — Вы сами прекрасно знаете, во что они превратят Райх. Точнее, никакого Райха не будет, он распадется в считанные дни — а если не захочет распадаться сам, ему помогут... А Дойчлянд, да и прочую Европу, они превратят во вторую Францию с ее шестью миллионами мусульман и президентами, воздающими государственные почести главарям арабских террористов. Во вторую Британию, где боевиков для «священной войны с сионизмом» в открытую вербуют в лондонских мечетях... При этом да, формально юдофобия будет осуждена. Будет объявлено, что все люди совершенно равны, что ко всем надо подходить строго одинаково, к арабам и юде, в частности. Что между убийцей и жертвой нет никакой принципиальной разницы. Что убийцу следует убеждать, что он поступает неправильно, и строго осуждать всякие попытки жертвы защищаться силой оружия — ведь «насилие не решит проблемы, а лишь породит ответное насилие»... Также в рамках борьбы с юдофобией они, очевидно, заклеймят «кровавое беззаконие Фолшпиля» и реабилитируют визенталевцев в качестве жертв политических репрессий. И это еще не все. Националисты заботятся главным образом о собственной стране, но либералы презирают такой подход. Им мало поставить все с ног на голову у себя дома — их совесть не будет чиста, пока они не сделают то же самое у соседей... Они начнут бороться за права человека в Израиле. К счастью, нашу систему не так просто разрушить извне, арабы вон пытаются с 1948 года... Но они будут активно сманивать наше население, в особенности выходцев с территории Райха и их потомков, «вернуться на историческую родину», где «навеки покончено с позорным юдофобским прошлым». Может быть, даже пообещают выплатить компенсации. Многие, увы, на это клюнут. Вы понимаете, Израиль вот уже больше сорока лет — фронтовое государство. Мы не жалуемся, ибо лучше иметь такой дом, чем никакого. Мы даже сумели неплохо устроиться, превратить бесплодные пески во фруктовые сады, а теракты — в регулярную тему для шуток. Но когда появится альтернатива... возможность уехать туда, где не стреляют и не взрывают — по крайней мере,
— Вполне убедительны, — согласился Фридрих. — Итак, что у нас в сухом остатке? Вы хотите получить Зайна и готовы ради этого уступить нам бумаги Эренбурга, даже если найдете их первыми. Как и самого Зайна, но лишь во вторую очередь. При этом, очевидно, никаких гарантий мы не получим и должны просто поверить вам на слово...
— Что поделать, господин полковник, — улыбнулся Гуревич, — все отношения между нашими странами строятся на доверии, не так ли? Вы прекрасно понимаете, сколько шума поднимется и у вас, и у нас, если документальные доказательства нашего сотрудничества попадут не в те руки. Кстати, Пакт о ненападении между Райхом и СССР был вполне официальной бумагой с большими печатями, но, кажется, большевикам это не очень помогло — как и множество других красивых бумажек, противоречивших интересам подписантов... Но вы понимаете, что обе наши страны заинтересованы в продолжении сотрудничества — а значит, и в том, чтобы не обманывать доверие друг друга.
— Но кое-что я не совсем понимаю, — заметил Фридрих. — Почему со мной говорите вы, а не та же Эстер Шляйм. И почему вы говорите именно со мной.
— Есть две причины — маленькая и большая. Маленькая в том, что офицер Шляйм, вероятно, будет снята с этого задания. Она допустила серьезный просчет, упустив Зайна. Нет, мы, конечно, не сомневаемся в ее лояльности. Но мы обычно не склонны закрывать глаза на столь серьезные ошибки. Впрочем, окончательное решение будет принимать ее начальство, мне оно не подчинено... К тому же она слишком ненавидит Зайна и может недооценить важность того факта, что он нужен нам живым. Нет, потом, конечно, мертвым, но сначала все-таки живым.
— А большая причина? — поторопил Власов.
— Большая причина в том, что слово Эстер Шляйм — это только слово Эстер Шляйм. А слово Аарона Гуревича — это слово Республики Израиль.
— Польщен доверием, — усмехнулся Фридрих, — но слово Фридриха Власова — это тоже только слово Фридриха Власова. Я не уполномочен давать какие-либо обещания от лица Райха. И даже от лица Управления, если уж на то пошло.
— Мы понимаем, господин полковник, мы прекрасно это понимаем. Равно как и то, что, вздумай мы действовать по официальной субординации, скорее всего, получили бы отказ. Не на уровне вашего непосредственного начальства, так на следующем. У нас сложилось весьма устойчивое впечатление, что Зайн — это часть игры, которую ведет кто-то в Райхе. Кто-то из самых верхов.
Фридрих мысленно вздрогнул. Израильские аналитики не зря ели свой хлеб.
