— А вот кстати, — подхватил вдруг Гельман, — знаете ли вы, господа, каким образом такой тип, как Жуков, поднялся наверх? В мемуарах Рокоссовского — они, кстати, изданы и у нас, и на Западе, Рокоссовского Петербургский трибунал оправдал — там есть такое место... я наизусть, конечно, не помню, но смысл такой...
Фридрих удивился — он никогда бы не подумал, что Гельман читает военно-историческую литературу. Впрочем, ему тут же пришло в голову, что галерейщик, скорее всего, читал не сами мемуары, а какую-нибудь статью с цитатами из них.
— В тридцатом году Жуков служил у Рокоссовского в подчинении, командовал полком... то есть нет, не полком — бригадой, — продолжал Гельман. — Развалил там все, что можно, затерроризировал подчиненных, ну, в общем, все, о чем сейчас господин Власов говорил. На него, понятно, жаловались — тогда еще на него можно было жаловаться — командованию, то есть Рокоссовскому. И что сделал Рокоссовский, чтобы убрать Жукова из бригады? Отправил его наверх, на повышение! Вот в этом-то и состоит русский стиль руководства!
— Рокоссовский, вообще-то, поляк, — заметил Михаил.
— Это неважно, — отмахнулся Гельман. — У себя в Польше он бы, наверное, командовал по-другому. Но, оказавшись в русской системе, он был просто вынужден действовать так, ему не оставили другого выхода! И дальнейшая карьера Жукова это доказывает. Скажете, его и дальше поляки продвигали? Просто в русском коллективе — не только при большевиках, вообще — когда выдвигают людей на руководящие должности, выдвигается не лучший работник, а худший. Посылая его наверх, коллектив таким образом избавляется от него. Это происходит потому, что все прекрасно знают: начальник никогда не производит ничего полезного, он только вредит работе. И это в большинстве случаев справедливо, если начальник русский. Назначить русского начальником над сколько-нибудь значительным проектом — всё равно что глухого посадить за рояль...
— То ли дело вы, — не удержался Михаил.
— Миша, — сердито тявкнула Варвара Станиславовна, отчаянно сражавшаяся с расплывающимся кусочком пирожного на блюдечке, — я извиняюсь, конечно, но тут люди беседуют, а вы своими репликами...
— Да чем я могу помешать такому красноречивому оратору, как Мюрат Александрович? Я ведь ничтожное русское быдло, неспособное быть даже хорошим рабом... — голос молодого человека стал особенно резким и противным. Власов невольно вспомнил: очень похожий голос был у преподавателя расовой биологии в лётном училище. Будущие пилоты откровенно манкировали идеологическими предметами, считая более важным то, что относилось к их непосредственным обязанностям. К тому же занятия проводились по утрам, когда очень хотелось спать. Преподаватель, прошедший ту же школу, всё это прекрасно понимал — и намеренно форсировал тембр, чтобы слова ввинчивались шурупом в ухо сонным курсантам.
— Невозможно общаться в такой обстановке! — пожаловался Гельман, обращаясь к Власову. — Вы заметили, что этот тип вас всё время перебивает?
— Меня? — удивился Фридрих.
— Ну да, — искренне возмутился Гельман, — мешает разговаривать... Типичное, — Гельман сделал паузу между словами, — хамство.
Власов подумал, что у него есть более важные дела, нежели выслушивать любимые теории говорливого галерейщика. Он вновь посмотрел в сторону Фрау, но та по-прежнему вовсю занималась светским общением. Но зачем-то же она его пригласила? И почему-то передала приглашение именно через Гельмана?
— Да, о чём я... — Гельман окинул стол в поисках какой-нибудь еды или выпивки, но вокруг была только грязная пустая посуда. Михаил, поймав взгляд галерейщика, жестом подозвал курсировавшего по залу официанта и молча указал ему на стоявший перед Гельманом пустой бокал (на дне которого, как машинально отметил Власов, остались винные опивки). Фридрих оценил оказанную галерейщику услугу — одновременно вежливую и обидную. Официант, профессионально склонившись, наполнил бокал бурой жидкостью из графина — судя по цвету, это был бренди или коньяк.
— Гхм... ну так... вот... — Гельман поднял бокал и быстро выпил. — Так я про русских... Хорошо, не будем использовать термины, содержащие... эээ... определенные коннотации, а сформулируем просто, что русские не годятся для эффективного управления ни в качестве... ээ... субъекта, ни в качестве объекта... — Фридрих невольно подумал, что под влиянием выпитого из Гельмана поперли формулировочки в лихачевском стиле. — Но, как говорится — прошу заметить, это не я придумал, это пословица — лучше лев во главе стада баранов, чем баран во главе стада львов... или стаи? Ну, вы меня поняли... Короче говоря, если русскими управляют способные представители других народов, определенные результаты все-таки достижимы, с издержками, но достижимы. Начиная от призвания варягов, через пресловутое «немецкое засилье»...
Власов поморщился: он никак не мог привыкнуть к тому, что это слово произносится вслух и без смущения.
— ...и даже через так называемое «иудейско-инородческое иго»...
— Так оно и называется, — опять вклинился Михаил.
