— Мне это неинтересно, — Власов зевнул, прикидывая, не заждался ли его галерейщик. Решил, что стоит ещё немного подождать — до возвращения Калиновского. Не хотелось бы сталкиваться с ним в коридоре... — Кстати, — вспомнил он, — вы что-то говорили насчёт своей статьи.
— Ну да, — обрадовался молодой человек. — Для следующего сборника. Думаю, на конференции прочту. Если дадут слово, конечно. Гельман постарается, чтобы меня не было.
Власов не стал выяснять, что это за конференция и в чём причина конфликта Михаила с Гельманом.
Михаил тем временем выудил из-под стола рыжий портфель, извлёк оттуда, не глядя, мятые листы бумаги и начал раскладывать их на столе, между тарелок и рюмок. Один лист въехал уголком в вазочку с вареньем. Молодой человек вытащил бумажку из липкого, но она была уже испорчена. Он беспомощно посмотрел на неё, явно не зная, как быть и куда девать проклятое варенье.
Фридрих взял салфетку и протянул ему. Михаил, наградив Власова благодарным взглядом, осторожно взял салфеткой грязное место, оторвал, скомкал.
— Тут у меня вариант, — принялся объяснять он, перекладывая бумажки, — который в сборник... Только я сам читать буду, иначе вы не поймёте.
— Почему? — удивился Власов. — Я прекрасно понимаю по-русски. Если, конечно, это нормальный русский язык.
— Вот именно, — Михаил скривился. — Поэтому я предлагаю черновой. В сборник пойдёт вот что, — он протянул Фридриху тот самый листок с оторванным углом. — Посмотрите. Тут начало.
Власов, морщась — света от единственной люстры явно не хватало, — приблизил бумажку к глазам.
«Ещё к вопросу о потенциальных смыслотрассах перекомпоновки вмещающего континуума немецкоориентированных общностей», — прочёл он вслух название. — «Согласно данным когнитивной психологии, социумически заданный мыслеобразный ряд, индуцируемый категороморфемой заданного-пребывания-в-покое, в отличие от катастрофического по смыслонаполнению образа насильственной или естественной трансформации, обладает свойствами коллективного аттрактора. Сколько-нибудь продолжительное подкрепление этого категороморфемного ряда эмпирическими интенциями вызывает к жизни архетип вечносущего эона, каковой образ фреймирует экзистенциальный опыт индивида...»
— Нет, это не по-русски, — Власов отдал листок.
— Я же говорю, — пожал плечами молодой человек. — Мне тоже этот птичий язык во где сидит. Но по-другому не напечатают, только в этих сборниках и только таким... способом, — Михаил не нашёл лучшего слова.
— А оппозиционная пресса? То же «Свободное слово»? — поинтересовался Фридрих. — Насколько мне известно, они регулярно публикуют обращения вашего лидера?
— А, эти... Их только голодовки интересуют. Серьёзная политическая аналитика им нахрен не нужна. — Михаил махнул рукой куда-то в сторону. — Хотите с переводом? Ну, на нормальный язык?
Не дожидаясь согласия, он согнулся над листком.
— О возможных причинах распада Райхсраума, — начал он, запинаясь и подбирая слова. — Как известно, обыватели боятся перемен и верят в стабильность существующего порядка. Если же он и в самом деле оказывается стабильным, его довольно скоро начинают считать вечным. Это в полной мере относится и к политике, особенно международной. В частности, обыватель некритически принимает своё время за конец истории. Это особенно применимо к нынешней политической ситуации. Двухполюсное устройство мира, разделённого между двумя блоками, американским и германским, неспособными уничтожить друг друга, представляется чрезвычайно стабильным. Эта стабильность основана на устойчивости тех социальных систем, на которые опираются блоки — то есть рыночного капитализма и национал-социализма. Обе эти системы хорошо изучены, все их достоинства и недостатки известны наперечёт. Практически исчерпывающий список дан в классическом американском учебнике политологии Бурдьё и Лумана... — Михаил чуть запнулся, — здесь я пропущу, тут цитаты, неинтересно... а, вот... — он взял следующий листок. Просмотрел его наискосок, потом долго шевелил губами, видимо, подбирая выражения.
