«Маленькую Марту снова увлекла игра в сыщиков», — мысленно улыбнулся Власов, но тут же согласился, что идея не лишена здравого зерна. Особенно учитывая темень на лестничной площадке — девушке в такой ситуации с большей вероятностью откроют дверь.
Марта вежливо тренькнула звонком. Долгое время никто не отзывался, и девушка снова потянулась к кнопке, но тут за дверью послышались шаркающие шаги, и не слишком дружелюбный старушечий голос спросил: «Кто там?»
— Добрый вечер, — прощебетала Марта. — Вы извините, я по поводу вашего соседа сверху, Максима Кокорева. Мне очень нужно с ним встретиться, а он...
— А я тут при чем? — перебила старуха. — Знать не знаю никакого Кокорева! — но, не успел Власов огорчиться, как последовало продолжение: — Еще девки всякие к нему будут ходить, еще только оргий над головой мне и не хватало! Иди-ка ты домой, милочка! У тебя мать-то есть? Она знает, что ты на ночь глядя (на самом деле не было еще и половины седьмого) по всяким пункам бегаешь?
— Прошу прощения, сударыня, — вклинился Фридрих, мигом оценивший ситуацию, — но вы неверно поняли. Эта девушка пожаловалась на Кокорева, и нам необходимо с ним побеседовать.
— Ах вот оно что! — тон старухи разом смягчился. — Ну наконец хоть кто-то занялся этим типом. Сейчас я вам открою.
Щелкнул замок, и хлынувший на площадку свет обрисовал в дверном проеме невысокую сухощавую старушенцию никак не моложе семидесяти, в халате с китайскими драконами и мохнатых тапках с помпонами, с собранным в гримасу вечно оскорбленной добродетели морщинистым лицом. Вся информация о ней читалась по этим морщинам, как по бороздкам древнего фонографа: семьи нет, близких подруг тоже, домашних животных не держит, ибо возня и трата денег, и вообще, от них грязь и аллергия; основные занятия на текущий момент и, очевидно, уже до конца жизни — фернзеер и писание кляуз. В общем, просто клад, а не бабулька. Власов опасался лишь одного — что первым делом старуха потребует его документы и внимательно их изучит; дотошность вкупе с подозрительностью у такой публики в крови. В этом случае сойти за русского полицейского, проверяющего жалобу, уже не получится; впрочем, у Фридриха оставалось несколько запасных вариантов — он мог, к примеру, выдать себя за представителя университета (едва ли старуха знала, что Кокорев отчислен), или даже за близкого родственника Марты.
Однако радость старухи по поводу того, что жильцом сверху наконец-то занялись всерьез, была сильнее ее бдительности. Информация полилась потоком, Фридрих едва успевал вставлять наводящие вопросы. В считанные минуты он узнал, что, во-первых, Кокорев и впрямь все еще живет здесь; что тип он угрюмый и подозрительный и вообще хам, никогда не скажет ни «здрасьте», ни «извините»; что он курильщик, и Анна Сергеевна (как звали старуху) не раз жаловалась в инстанции на табачную вонь, проникающую в ее квартиру через вентиляцию, и что пару лет назад жалобы наконец-таки возымели действие — вонь прекратилась, хотя, очевидно, табачную отраву он заменил алкогольной или еще чем похуже — видела она его на лестнице, краше в гроб кладут, рожа желтая, глаза оловянные, она уж удивилась сегодня — какая ж девушка на такого польстится, и что после курева началась еще другая напасть — «этот пунк» начал слушать тяжелую музыку, «эту американскую, которая как рельсой по голове — бум, бум, бум!» (то есть «металл», понял Фридрих, так что Кокорев, собственно, скорее металлист, чем панк), и все это часами, хотя по ночам эту дрянь гонять Анна Сергеевна его быстро отучила, зато уж днем он из принципа врубал на полную громкость, и уж сколько она писала-писала — эти бюрократы отвечали, что нет закона, запрещающего использование звуковоспроизводящей аппаратуры днем, точнее, есть какое-то там ограничение по этим, как их, дебилам, что ли, да-да, децибелам, но пунк-де до этого предела чуть-чуть не дотягивает, самим бы им, бюрократам, пожить под таким «не дотягивающим» типом, особенно когда тот одну песню — если, конечно, эту какофонию можно назвать песней — долбит по десять раз подряд, но вот уж она лично городскому голове написала, слава богу, помогло, уже пару месяцев тихо...
— Два месяца? — перебил Власов. — Это точно?
— Ну... — задумалась старуха, вынужденная прервать поток, — может быть, и все три. Снег уж точно лежал... но он в том году рано выпал...
— И с тех пор он вас больше не беспокоил?
