34. В указанный час римляне бесшумно двинулись к стенам; первым на стену поднялся Тит с одним из трибунов, Домицием Сабином, и небольшим отрядом воинов Пятого и Десятого легионов. Сняв стражу, они бесшумно вошли в город, а за ними — трибун Секст Кальварий и Плацид со своими отрядами. Хотя уже была захвачена крепость и враг находился посреди города и хотя уже наступил день, защитники все еще не подозревали об этом. Большинство было расслаблено усталостью и сном, те же, кто уже встал, ничего не видели из-за густого тумана, как раз в это время окутавшего город. Когда же наконец все неприятельские войска вошли в город, вскочившим на ноги защитникам оставалось лишь убедиться, что все потеряно, ибо они узнали о захвате города лишь тогда, когда началось избиение их самих.
Помня, что они вытерпели во время осады, римляне не проявляли ни жалости, ни милосердия, но, убивая, гнали защитников от крепости вниз по склону, где даже те, кто еще был способен сражаться, не могли оказать сопротивления из-за неудобства места: толкаясь и катясь вниз по узким крутым улицам, защитники были захлестнуты губительной волной, мчащейся от крепости вниз. Даже из отборных воинов Йосефа многие покончили с собой, ибо, видя, что они не могут убить хотя бы одного римлянина, предпочли не быть убитыми рукой врага и, собравшись на отдаленном конце города, убили себя сами.
35. Некоторые из часовых, сразу поняв, что это конец, успели ускользнуть: поднявшись на одну из северных башен, они некоторое время удерживали ее; однако, когда большие силы врага окружили их, они опустили руки и без колебаний подставили свои шеи под меч врага. Римляне вполне могли бы сказать, что конец осады был бескровной победой, если бы во время взятия города не погиб один римлянин — центурион Антоний, павший жертвой хитрости. Один еврей, который вместе с многими другими нашел убежище в пещерах, попросил Антония дать ему руку как залог защиты и помочь ему выбраться из пещеры; римлянин неосторожно протянул руку, и тот мгновенно вонзил меч в его пах, убив его на месте.
36. В этот день римляне убили всех, кто находился на улицах и в домах; следующие несколько дней они обыскивали укромные места и, находя скрывавшихся в подземных каналах и пещерах людей, убивали их всех без различия возраста, за исключением женщин и младенцев. Число пленников составило около 1200 человек; убитых же, включая тех, кто пал в сражениях еще до захвата города, было 40 тысяч. Веспасиан приказал разрушить город и сжечь все его укрепления. Таково было взятие Йодфата, происшедшее на тринадцатом году правления Нерона, в 1-й день месяца Панема.
1. Повсюду — среди мертвых и в укрытиях — римляне искали Йосефа: и потому, что были злы на него, но, главным образом, по той причине, что таково было желание главнокомандующего, считавшего, что война будет в действительности закончена лишь тогда, когда Йосеф окажется в его руках. Однако во время взятия города Йосефу, который находился в самой гуще неприятеля, несомненно не без божественного содействия удалось ускользнуть, спрыгнув в глубокую яму, сообщавшуюся с незаметной снаружи обширной пещерой. Он застал в этом укрытии еще 40 человек из видных граждан и необходимые припасы, которых должно было хватить на много дней. Таким образом, днем, когда враги шарили повсюду, он скрывался в пещере, а ночью выходил, изыскивая способ бегства и высматривая расположение вражеских караулов; Удостоверившись, что все пути перекрыты и нет возможности ускользнуть, он вновь спускался в пещеру. Так в течение двух дней ему удавалось оставаться необнаруженным, но на третий день была поймана находившаяся вместе с ним в пещере женщина, которая и выдала его. Веспасиан немедленно послал к пещере двух трибунов, Паулина и Галликана, чтобы те предложили ему соглашение и склонили выйти.
2. Прибыв к пещере, трибуны принялись убеждать Йосефа выйти и обещали ему безопасность. Однако их усилия были тщетными: мысль о том, что может грозить человеку, нанесшему римлянам столько ударов, помешала ему увидеть подлинные намерения приглашавших и сделала его крайне подозрительным. И он до тех пор продолжал опасаться, что трибуны приглашают его затем, чтобы впоследствии подвергнуть наказанию, пока Веспасиан не послал еще одного трибуна — знакомого Йосефа Никанора, его давнишнего друга. Выступив вперед, Никанор начал пространную речь о том, что доброта к побежденным — в природе римлян; доблесть Йосефа, говорил он, вызвала в римских полководцах скорее восхищение, нежели ненависть, и главнокомандующий хочет вывести его из пещеры не для наказания (ведь он и без этого мог бы наказать Йосефа), но лишь затем, что желает сохранить жизнь столь выдающемуся человеку. Еще Никанор сказал, что если бы Веспасиан готовил хитрость, то не послал бы к Йосефу его друга, пряча самое отвратительное из преступлений — вероломство под личиной дружбы, самой прекрасной из добродетелей, да и сам он, Никанор, никогда бы не явился сюда, если бы от него требовали обмануть друга.
