Кроме того, самоубийство противоречит природе, общей для всех живых существ, перед лицом же сотворившего нас Бога — это сущее нечестие. Ведь ни одно из живых существ по собственной воле не кладет конец своей жизни, ибо желание жить — непреложный и всеобщий закон природы. Именно по этой причине мы считаем врагами тех, кто пытается лишить нас жизни, и всеми способами стремимся покарать их. И неужели же вы думаете, что Бог не гневается, когда человек с презрением отвергает Его дар? Ведь мы получаем бытие от Него и именно Ему должны оставить право решать, когда бытие сменится небытием. Ведь вы же знаете, что тела всех людей смертны и составлены из материи, которая подвержена гибели, душа же вечно бессмертна и представляет собой частицу Бога, обитающую в наших телах. Но ежели человек разрушает что-то, доверенное ему другим человеком, или злоупотребляет им, все считают его бесчестным мошенником, не так ли? Если же человек злоупотребляет тем, что ему доверил сам Бог, — своим собственным телом, — то неужели же вы думаете, что это остается скрытым от Того, по отношению к которому совершена эта несправедливость? Ведь и наказание беглых рабов почитается справедливым, даже если они бежали от дурных господ. Но ежели мы сами бежим от лучшего из господ, от Бога, не подлежим ли мы осуждению за нечестие? И разве вы не знаете, что те, кто уходят из этой жизни в соответствии с законом природы и выплачивают то, что они задолжали Богу, именно в тот час, когда Заимодатель пожелает востребовать долг, удостаиваются вечной славы? Что их семья и весь их род наслаждаются безопасностью? Что, наконец, их души остаются незапятнанными и послушными и удостаиваются самого святого места в небесах, откуда, после того как совершится круговорот времени, они вновь посылаются обитать в непорочных телах? Но ежели человек впадает в безумие и налагает на себя руки, его душа принимается в мрачную область Аида и Бог, Отец его, карает потомков за дерзость отцов. По этой причине самоубийство ненавистно перед лицом Бога, и мудрейший из законодателей объявил его преступлением, подлежащим каре. Вспомните, в самом деле, что по нашим законам те, кто наложил на себя руки, должны быть выброшены непогребенными еще до того, как зайдет солнце, тогда как Закон предусматривает погребение даже для наших врагов. А у других народов установлено, что подлежит отсечению правая рука того, кто умирает таким образом, ибо она послужила орудием его войны против самого себя, и потому точно так же, как тело его было отторгнуто от души, так и рука должна быть отторгнута от тела.
Итак, мы должны, товарищи, придать своим мыслям достойное направление и не прибавлять к нашим человеческим страданиям нечестие по отношению к нашему Создателю. И если нам угодно остаться в живых, давайте останемся в живых: ведь спасение не навлекает позора, если оно исходит от тех, кого мы своим непревзойденным сопротивлением убедили в нашей доблести. Если же мы предпочитаем умереть, то куда как достойнее пасть от руки победителей. Что же касается меня, то я не перейду на сторону врагов, чтобы предать самого себя: ведь если бы я поступил так, то был бы гораздо глупее перебежчиков, которые делают это ради спасения своей жизни, ибо для меня переход на сторону врага равнозначен гибели, моей собственной гибели. Я молюсь, однако, о том, чтобы римляне оказались вероломными: ведь если, дав мне слово, они предадут меня смерти, я умру с радостью, найдя в нарушенной клятве этих лжецов утешение большее, нежели сама победа».
6. Йосеф долгое время приводил подобные доводы против самоубийства, однако отчаяние сделало его слушателей глухими к речам: уже задолго до того они посвятили себя смерти и слова Йосефа только приводили их в ярость. С мечами в руках они бросились к нему со всех сторон, понося за трусость, и казалось, каждый вот-вот поразит его. Но он назвал одного по имени, бросил повелительный взгляд на другого, схватил за руку третьего, увещеванием устыдил четвертого, и так, сообразно с необходимостью различая между различными страстями, он удержал их мечи от убийства, подобно затравленному зверю бросаясь поочередно на каждого из них. И даже в таких крайних обстоятельствах они все еще сохранили почтение к своему полководцу: их руки разжались, мечи выскользнули из рук, а многие из тех, кто еще направлял на него свои мечи, непроизвольно опустили их лезвиями вниз.
