– Тетрадь Будущего Века, ненаписанная внутри и запечатанная непечатным! – Лёша Апокалипсис с хрустом вырывает первую страничку, сминает. Бумажный ком похож на оригами бесконечности. Юрод суёт его в рот, жуёт и комментирует: – Снял я первую непечатную печать, и вышел из меня глист-дантист и сказал громовым голосом: «Жуй и глотай!»…
Из кармана сварщицкой куртки торчит бутылочное горлышко, заткнутое пластиковой пробкой. Лёша Апокалипсис извлекает 0,7 креплёного, откупоривает. Стелется запах дешёвой плодово-ягодной сивухи. После глотка дело продвигается глаже. В минуту сжёваны с полдюжины листов.
Божье Ничто щурится на Костю подсохшими кругляшами.
– А какая она, тетрадь?
– Общая… – мрачно отвечает мальчишка. – Чёрного цвета…
– В клетку или в линейку?!
Ах, не всё ли равно, Божье Ничто?
– Освежи-ка мне глаза, дружок… – просит Божье Ничто. – Закисли, в смысле, засукровились…
Костя со вздохом лезет в карман:
– Ладно, процарапаю…
Пока ты кряхтишь и морщишься, малыш, вернёмся к недавнему лестничному разговору. Тогда вскользь прозвучало, что феноменоскоп, преобразовывая Вещи Мира, попутно генерирует линейное время. Это не вполне корректно. Скорее, время создаёт предпосылки для возникновения феноменоскопа, но, оказавшись в плену его оптики и механики, из Вечного упрощается до самого простенького.
– В ньютоновском опыте луч, направленный в призму, распадается на радужный спектр, – обновлённый глазок Божьего Ничто наливается кровью. – А теперь представь всё наоборот – радугу, которая выходит из призмы одиноким куцым лучиком.
– И что это значит?
– Под линейностью традиционно понимается временной поток из прошлого в будущее или, наоборот, из будущего в прошлое. Я уже объяснял тебе, что время как бы движется в двух направлениях.
– Будто швейная игла… – вспоминает Костя.
– Скорее, двухколейная железная дорога. Сама никуда не движется, но по её рельсам навстречу друг другу мчатся поезда. Хотя никуда они не мчатся, а стоят на месте.
– Это почему?.. – мальчишка копошится в ранке гвоздём. – Паровозы сломались?
– Видишь ли, малыш… Будущее в принципе недоступно, а прошлого так и вовсе не существует. Условно наличествует только настоящее.
– Что за глупости, Божье Ничто! – процедура болезненная, поэтому Костя несколько грубоват. – Ну ладно, будущее где-то впереди, но прошлое-то было точно!
– Прошлое присутствует в реальности исключительно как слепок или оттиск… – царапина сочувственно щурится кровавой бусинкой. – Оно продукт ежесекундной практики себя в качестве помнящего. Но философски и материально прошлое абсолютно фиктивно, хотя это всё, что есть у человека, – рефлексия о том, что было, установочный набор воспоминаний, личностные лекала, по которым каждое утро «я» заново собирается в единое целое.
Ты снова позабыл, Костя! Творение изначально мертво. Жив только Бог, в нём нет ничего смертного и, стало быть, временного. В магическом измерении Вечности короткий человеческий век выглядит неподвижной целокупностью. В земном времени жизнь разворачивается, словно детская книжка-гармошка, на множество последовательно распределённых событий от рождения до смерти. Иллюзорный же миг настоящего – иголье ушко, через которое в обе стороны тянется нить пространственно-именного континуума. Времени как такового не существует, мой мальчик. Ни «до», ни «после», ни «сейчас».
Это как раз понятно. Античный Хронос питался олимпийскими божками, христианский Боженька сам пожрал время. Но спроси-ка лучше, Костя, а почему людям достался покойницкий меон, в котором их заточили, как хомяка в клетке? Будь всё проклято! Seid ihr alle verdammt!..
– По-другому нельзя, дружок. Иначе ваша Неглубокая Нереальность, состоящая из четырёх миллиардов феноменоскопов, тотчас рассыплется.
Божий Покой окружает нас. Внутри него мы движемся к Концу. Помнишь выражение «Страшный Суд»? В линейном измерении он где-то впереди, как бревно на рельсах. Но в Постоянстве всё давно свершилось. Вообрази континуальный парадокс: грешники, праведники одномоментно покоятся во гробах и уже радуются в Раю или нестерпимо страдают в Аду.
– Как ты уже догадался, Костя, Линейное Настоящее похоже на тетрадь в линейку!
– А у нас-то тетрадь в клетку! – восклицает мальчишка.
– Именно!
– И выдёргивал я штраницы и кушал их!.. – Лёша Апокалипсис со смаком дожёвывает скомканный лист, булькает пойлом. – И была целлюлоза во рту моём сладка, как шоколад. А потом горько стало в пищеводе моём…
Рома с Большой Буквы хочет что-то сказать, но его, точно непроизвольная отрыжка, перебивает бес-графоман:
