И пытается подняться. Обнажённая спина, ягодицы за годы приросли к лакированному дереву трона. Склизкая дырчатая кожа существа растягивается… Вдруг с треском рвётся, обнажив узловатый позвоночник, тощие багровые мышцы! По залу стелется жуткий вопль. Но адская боль – последняя плата за долгожданную свободу!
Куда он отправится, в какие пространства и времена? Может, найдётся потусторонний уголок. Интересно, чем станет промышлять обманщик? Вампиризмом или попрошайничеством? Навсегда про́клятое существо, как и я…
Рыцарь Апокалипсиса протягивает Косте ладонь, на которой в саване носового платка покоится Ангельчик-с-Пальчик.
– Мне? – уточняет мальчишка и тянется к трупику…
– Костя! – вопит Божье Ничто. – Неужели наглядный пример бедного юноши ничему не научил тебя?! Это не твой палец! Хочешь сделаться хранителем сундука?! Превратиться в нелюдь?!
Костя отдёргивает руку, словно от змеи. Снаружи воет Ад; похабно пляшет анимационный Содом на стенах; пернатые существа, что расселись на потолке как мухи, с вороньим хохотом разлетаются по залу.
Рыцарь Апокалипсиса опускается на колено перед сундуком. Церемонно снимает с платка синюшный палец.
– Его нужно в дырку засунуть, – подсказывает Костя. – Которая вместо замочной скважины!
Трупик Ангельчика-с-Пальчик исчезает в отверстии.
– И как был у нас образ перстный, – Рыцарь Апокалипсиса перефразирует апостола Павла, – станет образ небесный!..
Рыцарь же Большой Буквы произносит поэтическую эпитафию в манере подстрочника из «Литпамятников»:
Под механический отсекающий звук за окнами размашисто проходит гигантский силуэт с бараньими рогами и произносит:
– Аз есмь Сатана!..
Крышка сундука мягко распахивается, клубится магическая синева, заполоняя собой зал…
А барак давно снесли, милая. Его и вправду нет. Троица стоит на туманном пустыре посреди крапивы и лопухов. О том, что тут когда-то было жилище, намекает битое стекло, доски, оскаленные ржавыми гвоздями, и покосившийся фрагмент стены, похожий на обелиск; на щербатой штукатурке красная надпись «ЮДОЛЬ».
Только вот магический портал остался без присмотра.
– Разве так не лучше? – Костя пожимает плечами. – Никто больше не откроет дурацкий сундук!
– Барак-призрак обречён появляться в ночи, малыш. И магические артефакты не исчезают из мира людей…
Одна надежда, что Ангельчик-с-Пальчик уже в чертогах Отца, а не в Теле Погибели.
Светает, змеится отрезвляющий мерзкий холодок; точно проснулся на парковой скамеечке, а вокруг безнадёжная похмельная опустошённость, и назойливый шепоток щекочет: «сует-ли-вый су-и-цид, сует-ли-вый су-и-цид» – да замолчи, прокля́тый!..
Где-то монотонно кычет птица:
– Мить-муть! Мить-муть!..
Рома с Большой Буквы кутается в ветхое пальтецо без пуговиц, снова делаясь похожим на гигантского ночного мотылька. Лёша Апокалипсис тоже обрёл исходный вид, прижимает к куртке толстую тетрадь в чёрном клеёнчатом переплёте. Уж не тот ли заветный гримуар по сопромату, о котором брехал Сапогову ведьмак Прохоров? Конспект студента первого курса Политеха с пророчествами о Сатане и костяном мальчике?..
Юрод перелистывает страницы. Подносит к бражному носу обложку, задумчиво принюхиваясь. Пахнет библиотечной вечностью, бумажным червём, иссохшим клеем.
– И оказалась в деснице моей тетрадь фабрики «Восход» о девяноста шести листах, – докладывает собранию Лёша Апокалипсис. – И всё, что было записано в той тетради, то в ней уместилось. А чего там не написали, то не представляло ценности. И нельзя было понять ничего из этой тетради, не прочитав её! Но открыли мы её и ничего в ней не увидели!..
Костя, как матёрый троечник, заглядывает Лёше Апокалипсису через локоть, точно хочет списать контрольную. Пустые желтоватые страницы сухие и ломкие, как опавшая листва.
– В тетради ничего не написано, Божье Ничто! – разочарованно восклицает мальчишка.
– Не бес, а чисто Самуил Маршак! – Рома с Большой Буквы ведёт пальцем по клетчатой странице, как слепец, ведающий шрифт Брайля.
– Не буду! – капризничает Костя, хотя никто и не собирается взваливать на мальчишку такую миссию. – Бумага – это невкусно!
С этим не поспоришь, хотя бурда бабы Светы немногим лучше.
Кому же придётся пожертвовать своим желудком? Божье Ничто и крошечной шпаргалки не осилит. Роме с Большой Буквы бес из вредности горло закупорил. Юрод хочет что-то сказать, но губы будто слиплись, и наружу вместе с пузырями слюны вырывается только инфернальное шипение:
– Коохчи!.. Ахорн!.. Нхтара!..
