Материя – реальность, данная нам в ощущении. Бытие присутствует в Страшном и Предметном – облепило их, как муравьи банку с вареньем. Люди полагают, что испытывают Страх, но на самом деле видят его. Страх, как и цвет, образуется на поверхности предмета в потоке света. Глаз – просто стекляшка из плоти и слизи. Настоящая оптика – ум, суть которого Язык. Небытие же и Ужас манифестируют в без-о́бразном восприятии сущего. Ужас – это Мир сам по себе, а не то, каким он презентован в структуре Имён. Феноменоскоп одевает в смыслы Вещи Ужаса, и они становятся Предметами Страха – феноменами. Красота – просто кожа. Без-о́бразное – освежёванный труп. В состоянии Ужаса Вещи Мира выглядят неосмысленной голой мертвечиной. Король Ужас всегда ноуменально наг до сухожилий и костей. Чувственный страх поддаётся контролю. Противостоять же Ужасу невозможно, ибо Глубинная Реальность запредельными атмосферами крошит корпус и линзы феноменоскопа, взирающе-называющего Вещи. Страшное – всегда изречённое, то есть подвергнутое смысловой цензуре Языка. Ужасное – это зримость неизречённого. Мы по своему желанию глядим на Страшное. Ужас сам изучает нас сколько ему нужно и не спрашивает разрешения. Он – глубинная истина Божьих Вещей. Если долго смотреть на Предметы, покровы с них падут, и Вещи в своём без-о́бразии посмотрят на тебя…
Короче, Костя, добренький Создатель встроил феноменоскоп в человека, чтобы тот перманентно не орал от Ужаса. Надел на людей, так сказать, розовые очки смыслов – совсем как обманщик Гудвин.
– Скорее маску сварщика, дружок. Божье Постоянство – предельно токсичная среда для человека. Как открытый космос или кислота…
«Свет» – не канделы, люмены и люксы, а когда Вещи Мира проименованы нашим окулюс лингва. Небесный Иерусалим в Откровении Иоанна Богослова не нуждается в солнце, ибо там вечный День.
– И как же там спать?
Ты не понял, Костя. «День» – это метафора «Вечного Различения», то есть осмысленного взгляда на Вещи.
– Да, Свет – не колбочки, – вдохновенно резонёрствует царапина. – Но и Тьма – не палочки!..
– Какие колбочки? – перебивает Костя. – И что за палочки?
– Глазные фоторецепторы на сетчатке глаза. Колбочки ответственны за дневной свет, а палочки – за ночной. Но я не об этом. Рай и Ад в глазах смотрящего. То, что глядит из треугольной бездны глазом Ужаса, является Светом Дома Господня. И Тьма – не темнота для грешника, а Неразличимость и зубовный скрежет. Земная Ночь пугает человека серой размытостью предметов, невидимостью. День же разгоняет тени и вселяет надежду.
С этим тоже разобрались. День – как бы репетиция Рая. Ночь – демоверсия Небытия.
– Раньше в деревнях говорили, что смерть похищает свет из глаз. Мир смерти – мрак, поэтому рядом с покойником и ставят свечу…
– Человек-невидимка тоже страшно… – Костя шнурует кеды; собрался быстро, по-солдатски.
– Поэтому пугают бациллы и вирусы, радиация. Клевета и злословие. Всё, что не разглядеть глазами…
Пока Божье Ничто философствовал, мальчишка спустился во двор. Детская площадка пуста. Деревянный мухомор покосился ещё больше, горошины на шляпке выцвели. А песок в песочнице такой гладкий, точно его прилизало волной…
– Покупать ситро и шоколадку? – спрашивает Костя. – В дар Крестовому Отцу?
– Полагаю, лучше взять, – соглашается царапина. – У тебя же есть деньги?
Магазин «Продукты», кондитерский отдел. Костя задумчиво перебирает мелочь – полтинник с Лениным на аверсе, две монетки по пятнадцать копеек и пятаки – почти рубль! Затем смотрит на по́лки. Там пирамиды из пачек печенья «Юбилейное». Вместо шоколадок сладкая плитка «Пальма» – отвратительный брикет мазутного эрзац-какао. А раньше были «Алёнка» и «Чайка»…
Замечаешь ли, малыш, тревожные метаморфозы в окружающем мире? Куда подевался наш недолгий путь до магазина?! Ты, грея полтинник в ладони, даже не можешь вспомнить, возвышался ли на гранитном посту Ильич, что за цветы пылились у его окисленного башмака. А чем пахло из подвала прачечной? Курила ли на пороге парикмахерской вечная Илона Борисовна и что за причёска украшала её голову – пергидрольный каскад, рыжее каре? Где оно – это обыденное, никчёмное, скучное?! Вспомни, с каким душераздирающим тщанием всё было прописано ранее – от облака до дверной ручки, на которой повисло чьё-то исподнее. А теперь будто картина мира потекла вспять, обнажая укрытый мазками карандашный эскиз. Деревья и кусты точно неумелые акварельные пейзажи – водянистые, бледные. Дальние панельки вообще без окон. Люди похожи на силуэты, сквозь них просвечивает городская пустота. У продавщицы и лица-то нет, близорукий блин с клоунским красным ртом. Страшно переворачивать полтинник, вдруг на обратной стороне вместо герба СССР гладкая поверхность…
– Тебе чего, мальчик?! – спрашивает прокуренный бабий голос.
Определённо нельзя нести в дар Крестовому Отцу шоколадку «Пальма» – обидится! Впрочем, выбор невелик…
– А можно батончик со сливочной начинкой и «Буратино»!
– Что ещё за буратина такая? – хмурится одурманенная миазмами Юдоли продавщица.
– Ситро же!.. – не верит ушам Костя. – Газировка…
