– Человек, он как громкоговоритель на столбе, – поясняет Макаровна. – Подключайся и болтай, что вздумается. Это колдовство пустячное, я тебя в два счёта обучу. Сколько мы с Гавриловной таких бесноватых по церквям озвучили! – старуха улыбается воспоминаниям. – Визжим, кричим, что в голову взбредёт, а где-то на отчитке наш радиоприёмник в женском обличии орёт благим матом на попа: «Не читай, дурак, акафисты! За сиськи меня лучше хватай!» – и смеётся. Иногда просто лаяли, а потом глумились: «Я особая собака, никто меня не выгонит, я любимая болонка Вельзевула, и звать меня Надежда Осиповна!»
– Здорово! – восхищается Сапогов. – Это и называется «ды́хца»?
– То штука посложней. Вроде детского авиамоделирования – вжик, вжик, и летает игрушка-самолётик куда прикажут… Валерьяныч из подохшей гнилушки вещал. Это при том, что сам, походу, окочурился. Для такого мастерства надо быть некромантом. Он всё ж не даром в главных по городу значился. Но ты не переживай, Тимофеич, тебе, если что, покажут! – Макаровна на эгрегор намекает. – Научат!
– Кто? – не понимает намёка Сапогов.
– Тёмные!
– А что покажут-то?!
– Да кино же!..
Макаровна запамятовала, что можно ещё насылать на жертву управляемый сон-кошмар с собой в главной роли – эдакий «Сомнус Продакшн», где колдун сам себе продюсер, режиссёр, сценарист, актёр и, что немаловажно, гримёр и создатель спецэффектов. Мне удавалось, милая, проникать в твои сны. Ты никогда не заводила разговоры об этом, но я видел по блёсткам ужаса в твоих зрачках, что сомнические мои перформансы достигли цели. В окольных беседах спрашивала, читал ли я опусы Кастанеды, чего больше там, правды или вымысла? А я шутил в рифму: «Недо-маг и практик-недо – Карлос-Недо-Кастанеда»…
Комнату выключили, будто лампочку. Счетовод оказывается в пространстве кинозала. Пахнет пыльными кулисами, мастикой, горячим целлулоидом. Прям над головой окошко кинопроектора. Оттуда клубится свет. Макаровна посмеивается:
– Механика на мыло!..
До самого экрана пустые ряды кресел. Внизу силуэт одинокого зрителя. Фигурка оглядывается на крик – детское бледное личико…
– Да это костяной мальчишка! – возмущается Сапогов. – И сюда пробрался, наглец!..
Вспыхнул экран. Мелькает весёлая анимационная заставка. Чёрный палец пританцовывает, кланяется, даже грозит кому-то под задорный лилипутский фальцет:
Очевидно, это юмористический киножурнал, сродни «Фитилю» или «Ералашу». Такие частенько крутят в начале сеанса.
Сюжет снят в любительской манере на 8-миллиметровую киноплёнку, в которой нет звуковой дорожки. Чёрно-белую семейную хронику озвучивают женские окающие голоса.
– Мы догадывались, что отец занимался колдовством… – начинает первая.
– По вечерам он сворачивал в зале ковёр, рисовал на полу углём какие-то знаки, зажигал свечи, – подхватывает вторая. – Тогда с чердака доносилось пение, напоминающее плач, и нам делалось жутко…
– Однажды я нашла наволочку, а в ней кусок засохшей кожи с длинными волосами, кости, похожие на человеческие, и тетрадка на непонятном языке. Жутью веяло от этих вещей…
– Когда отец напивался, прижимал меня и сестру и хвастался, что до конца не умрёт.
– Мы спрашивали: «И где ты будешь после смерти?» – а он отвечал: «В Аду на шестом этаже!»
На экране надпись: «Прошло 10 лет».
– В гробу отец лежал с одним приоткрытым глазом! – произносит первая сестра.
– А когда я подошла попрощаться, – продолжает вторая, – у него открылся второй глаз!
Панорама: кладбище, две женщины, могильщики, опускающие под землю гроб.
– На девять дней нам приснилась комнатка! Как погреб или подвал…
– Окно зарешеченное, – подхватывает вторая. – Деревянная скамья, и на ней гроб с отцом.
– Лицо сытое, масляное, будто ел жирное мясо.
– Мы спрашиваем: «Ты в Аду на шестом этаже?»
– А его как начало корёжить!..
В гробу не человек, а вязкий мазут. На его маслянисто-чёрной поверхности выдувается огромный пузырь в виде черепа: «Я пытался обмануть Сатану, и меня никуда не приняли!»
Фальцет поёт: «Пара-па-ба – пам!» – и издевательский свист.
По закату невообразимой красоты бегут титры, вплывает звук синтезатора а-ля Pink Floyd или Артемьев «Сибириада».
