Удивительно, мелодия и исполнитель выплыли из тишины настолько гармонично, что не вызвали внутреннего толчка или же испуга, – будто произошло что-то вполне ожидаемое: ждали с минуты на минуту гостей, и вот они позвонили в дверь…
С характерным патефонным пощёлкиванием опереточный тенор на пластинке выводит:
Ощущение, что запись довоенная. Уж очень специфичен голосок; такими фистулами пели когда-то про розы парка Чаир и прочие советские нежности.
Ведьма с неудовольствием оглядывает себя. Песня окончательно расколдовала оморочку, Макаровна снова старуха в рейтузах и переднике с ворованной шалью на плечах. Заодно вернулся в исходное состояние и Андрей Тимофеевич, только не заметил этого.
– Что ещё за номер?! – хмурится Макаровна. – Кого черти принесли?!
– Может, коллеги? – предполагает Сапогов, гоняя ложечку, как папиросу. – Тоже пришли за бесами или покойниками?
Счетовод деликатно не комментирует, что Макаровна больше не Анита. Второй раз он видит подругу такой обескураженной и встревоженной. Причём на квартире у Клавы Половинки ведьма держалась лучше.
Поводов для беспокойства у Макаровны предостаточно. Штука в том, что, когда заходишь на кладбище в режиме некромимесиса, попадаешь в слой, особое кладбищенское измерение, где априори не может быть случайных посетителей, какие неизбежны при экстенсивном гостевом заходе. Вот там – да, можно и знакомых повстречать, для приличия обменяться даже вежливыми кивками, а в сторонку ругнуться, мол, занесла нелёгкая «единомышленника»…
Отзвучала песня, постукивает и шипит буксующая игла.
– Глянуть, что ли?.. – предлагает шёпотом Макаровна. – Кто там балу́ет?
Старики сворачивают с аллеи на тропку. Перед ними памятник из розоватого, в мясных прожилках мрамора. Крупные буквы с облетевшей позолотой: «САТАНА ИВАН ОЛЕГОВИЧ». Чуть ниже: «Дорогому Отцу, Мужу и Сыну» и годы жизни «1913–1968». И портрет покойного в технике контррельефа – волевой профиль в военной папахе.
Всё бы ничего, да ведь именно «Иваном Олеговичем» Сапогов пудрил мозги доверчивому Псарю Глебу, когда тот интересовался, о каком Сатане речь.
На скамейке у цветника патефон. Корпус деревянный, синий, внутренности никелированные. У тётки Сапогова был похожий – вятского завода «Молот». Кружится пластинка – апрелевский «гранд», не винил, а хрупкий шеллак.
Калитка гостеприимно распахнута.
– Олегович, значит… – бормочет Макаровна, заходя внутрь оградки. – Сатана…
– Я более нелепые фамилии встречал… – внезапно охрипшим горлом произносит Сапогов. – В бумагах у меня как-то проходил… Менциофис Бурцехопсович Штубздейнбрухнер! Вы простите, что я ложку вынул, просто с ней и не выговорить…
Макаровне не смешно. Пусть некромимесис не удался и «прозрачность» нулевая, но ведьме очевидно, что по энергетике могила – пустышка. Под цветником ни гроба, ни покойника.
Андрей Тимофеевич, в свою очередь, замечает, что патефоне отсутствует «тонарм» – кривулина с мембраной и иглой. Сломан, получается, агрегат. Как же он тогда проигрывал пластинку?
– И кто-то же его сюда притащил! – продолжает вслух рассуждать Сапогов. – Эй, отзовитесь!
Диск патефона остановился, выдохлась пружина.
– Может, за памятником спрятались? – и шутит, и трусит Андрей Тимофеевич.
Решившись, делает шаг, огибая стелу.
Минута, вторая, а счетовода нет с другой стороны! Да за это время можно барак обойти!
Макаровна не из робкого десятка, но её охватывает жуть.
– Тимофеич… – жалобно окликает. – Нарочно прячешься?
Ведьма не понимает, с чего ей привиделось, что Сатана – Иван Олегович. На стеле только инициалы «И.О.», чуть ниже даты жизни, эпитафия: «Дорогому Отцу…»
Трепеща от волнения, заходит за памятник и сразу натыкается на вздрогнувшего Сапогова!
– Вы чего?! – тот даже не понял, что отсутствовал для Макаровны несуразно долго.
Старуха вцепляется в счетовода и тянет за собой:
– Не надо обходить эту могилу! Длинная будет прогулка! – и прибавляет: – Вечная!..
– Это почему? – вяло сопротивляется Сапогов.
– Обещал же слушаться! Дурень! Моль! – с надрывом восклицает Макаровна. – Не выгорит сегодня ни с бесами, ни с Андрюшами! Сваливаем, и побыстрее!..
Сапогов сперва впадает в лёгкий ступор. Затем всё ж разворачивается, брюзжа:
– Ну, как скажете. У вас семь пятниц!..
