Ведьма недовольна. Плазменное облако над кладбищем искрит, как неисправная проводка, нити, связующие захоронения, не багровые, а бледные, точно обескровленные, многие почернели и выглядят отсохшими. Старуха рассчитывала удивить Сапогова могильной иллюминацией, а вышло всё серенько. Но некогда разбираться, почему перебои с «электричеством».
Вот и перекрёсток. По одну сторону треснувшее надгробие за ржавой оградкой и высохшая осина, по другую – рябина в багреце да покосившийся безымянный крест, а вокруг него рыжий муравейник.
Пойду я не дверями, не воротами, а худой тропой в степь чёрную. А в чёрной степи град чёрный стоит, а в граде чёрный сад, всё травы да цветы, гуляет там зверьё – кот, ворон, барашек и пёс. Вот вам кровушка, вот вам мясушко! Пособите мне, чёрны оборотни, примите дар мой, яко раньше смерть приняли! Закупом сим мясным и кровяным о помощи испрашиваю! В сих словесах великая силушка смертная! Нима!
Анита-Макаровна достаёт из сумки газету с петушиной головой и с поклоном кладёт в центр перекрёстка.
Произносит напевно:
– Целая ж история… – вздыхает Сапогов, провожая глазами свёрток; для старика не просто клюв с гребешком, а оккультный сувенир. – Прям от сердца отрываю!..
Поймав осуждающий взгляд Макаровны, тотчас умолкает и кланяется:
– Без души и Danke schӧn! Примите в дар петушару – ангельский чин и разрешите мёртвых Андреев для службы поискать!
И вдруг кошка! Вспрыгнула на могильную плиту, зашипела, выгнув тощий хребет. Окрас странный, трёхцветный. Вмиг растрепала когтями газету, с урчанием впилась в петушиную башку. Хвать за гребешок – и скрылась в два прыжка. Не Барбара ли Муртян спёрла Хозяйский закуп?!
– Слишком быстро… – хмурит фигурные бровки Анита. – Ладно, пойдём, Тимофеич.
– Уже определились с бесами? На какую букву? – Сапогов расслабился, вынул костяную ложечку изо рта. – На «С»? Сашка, Серёжка, Сенька?
– Пока не решила… – отвечает Макаровна.
Ни знака извне, ни озарения. Зловещая тишина в кладбищенской ауре.
Вот и памятник с выцветшей фотографией – подходящий алтарь для привлечения погостников. Ведьма раскладывает куски печёнки и заклинает магическим дактилем:
Новаторская поэтическая вариация замшелой причитки «Бесовская сила землю месила, ночлега просила, по миру скиталась да за мной увязалась…»
Ждут минут десять. Не отзываются погостники! Где же вы, Венька, Васька, Вовка, Витька, Ванька, Валька? Да хоть Костька, Климка, Кузька, Кириллка, Карпушка, Корнейка?..
Молчит кладбище, сцепило зубы, точно гложет его тупая боль. Знала бы Макаровна, что все погостные бесы, как крысы, ещё вечером сбежали с «тонущего корабля».
– А я могу пока Андреев присматривать? – начинает скучать счетовод.
Практик-традиционалист рекомендовал бы подойти к соимённой могиле, поднести алкоголь, топнуть левой ногой (только эти вибрации доходят до загробного мира) и сказать: «На кладбище-погосте спят-маятся кости! Да поднимется мертвяк Андрей для житья нового, пусть будет он мне слугой верным!..»
– Тимофеич, не гони коней! Ложку изо рта не вынимать! Меня во всём слушать! До трёх ночи – бесовская пора. Потом займёмся твоими мертвяками. Могилы закуклены, ничего ж не увидим!..
Макаровна так для собственного успокоения сказала. При правильном «интенсивном» заходе все захоронения «прозрачны»: кто и какого пола лежит, в какой стадии упокоенности, с информацией, от чего умер. Независимо от времени ночи. А нынче земля словно взбаламученный омут – ни глубины, ни дна не видать.
Может, присутствие счетовода, как чужеродного элемента, внесло свои досадные коррективы, и кладбище ощетинилось, как трёхцветная кошка? Или же третьим лишним оказался Безымянный в кармане сапоговского пиджака – устроил помехи, как магнит под компасом. Появись случайный свидетель, увидел бы, что Макаровна – как значок-переливашка: то красавица в фиолетовой накидке, то старуха. Конкретно барахлит у ведьмы оморочка. И Андрей Тимофеевич «мерцает».
Сбита с толку Макаровна. Это Сапогова всё устраивает. Он же не знает, как должно быть.
И тут посреди кладбищенской тишины:
