Он помнит заставку, видел тысячу раз. Но почему-то сейчас вместо лупоглазой куклы, лошадки-качалки, слонёнка и жирафа перед телевизором из пластилинового вещества материализуются горбатый карлик с костылями, скелет на лошадке и чёрное существо, напоминающее летучую мышь с оскаленной пастью.
Дальше всё рутинно. Студия имитирует комнату с обеденным столом, на заднем плане шкаф с книжками. Грязно-розовый, как докторская колбаса, Хрюша в синем комбинезоне и фланелевый Степашка в шортиках на лямке склонились над запиской и умильно читают по слогам:
– До-ро-гие мои… Прощай-те… Я очень у-ста-ла от страха… Я не могу нормаль-но спать… Я не-нави-жу «Спо-кой-ной ночи, малы-ши!», по-тому что это пред-вещает ночь и грядущий кошмар…
– Что это такое, Степашка?.. – сипло вопрошает Хрюша. – Вчера легла спать и будто про-валилась в Ад. Я во-о-чию уви-де-ла тьму, ус-лы-шала голоса мерт-ве-цов. Что-то чёрное кину-лось на меня и во-шло, как муж-чина, я у-виде-ла над со-бой его жуткое клы-кас-тое лицо и не мог-ла по-ше-вели-ться от страха, толь-ко пере-крести-ла глаза-ми, и он с лип-ким звуком вы-шел из меня, я от-крыла глаза, за окном был рас-свет и не-чисть раз-бега-лась по углам, а в ком-на-те за-ти-хал во-ро-ний крик. Меня ох-ва-тил ужас…
Хрюша умолкает, чтобы прокашляться, дальше читает Степашка:
– Муж летом по-весил-ся в га-раже, при-чины не знаю, жили вроде хо-ро-шо… Го-до-ва-лый внук с па-то-ло-ги-ей ки-шеч-ни-ка, плачет все дни. Не-ви-ди-мые вы-сосали у дочки из груди всё мо-локо, ещё на-силу-ют меня во все места, щип-лют за ноги, ос-та-ют-ся чёрны-е синяки, я прав-да так больше не могу…
– Не понимаю… – бормочет Степашка. – Это сказка?
– Это предсмертная записка тёти Тани… – отвечает прокуренным голосом Хрюша.
Ладно Вера с оладушком и банкой сгущёнки в руках, но почему спокойно слушает папа? И мама не говорит ничего, просто выудила ноги из таза и, скрючившись, щёлкает маникюрными ножницами. Может, родители услышали вообще что-то другое, а записка ведущей предназначалась только для Костиных глаз и ушей?
Так и есть, Степашка на самом деле читает дурацкий стих о природе из книжки с толстыми картонными страницами:
– Замечательно шумят белые берёзки!..
Ему хрипло вторит Хрюша:
– А на беленьких стволах чёрные полоски!..
– Красной ягодой горят юные рябинки!..
– И задумчиво глядят в сонные лощинки!.. Какие замечательные стихи!.. – фальшиво восторгается Хрюша.
Надеюсь, милая, ты оценила тонкую иронию лощинок.
Появляется, поскуливая, Филя. Одет в восточного покроя синие шаровары и голубую, расшитую золотом жилетку, на голове тюбетейка:
– Салям алейкум, мальчики и девочки, гаф-ф!
– Привет, Филя! – радостно здоровается Хрюша. – А у нас загадочная записка и стихи про берёзки!
– А с тобой, р-р-р-гаф, я вообще говорить не собир-раюсь! – Филя отворачивает в строну коричневую мордочку беспородного терьера.
– Это почему? – с обидой в голосе спрашивает Хрюша.
– Потому что ты хар-рам, гаф-ф! И я теперь не Филя, а Фарух, ясно?!
– Филя, что с тобой? – удивляется Хрюша.
– Не подходи ко мне! – комично рычит Филя. – Укушу, р-р-гаф!
Степашка ахает:
– Филя, ты чего как с цепи сорвался?!
Заходит тётя Лина. На ней цветастое, как у цыганки, платье, причёска с чёлкой, на мочках крупные пластмассовые клипсы. Костя долго не принимал эту ведущую после тёти Вали, но потом привык и даже полюбил за мультфильмную фамилию Вовк.
Тётя Лина Вовк подсаживается к столу:
– Что тут у вас за шум, малыши? – а потом уже обращается к зрителям: – Здравствуйте, ребята!..
– У нас Филя с цепи сорвался! – жалобно повторяет Степашка, прячась за тётю Лину.
– Взбесился! – ябедничает Хрюша. – Кидается на меня, обзывает Харамом, а я Хрюша!
– Он хар-рам, р-р, гаф! – рявкает Филя. – Пусть убирается отсюда!
Тётя Лина загадочно улыбается:
– Кажется, я понимаю, в чём дело. Филя не сорвался с цепи и не взбесился, а принял ислам…
– Да, тётя Лина, р-р-гаф!.. – подтверждает Филя. – Поэтому я не могу находиться рядом с Хрюшей. В крайнем случае со Степашкой или Каркушей.
– Я его боюсь теперь! – выглядывает из-за спины тёти Лины Степашка.
А вот это, похоже, не галлюцинация, а действительность. Мама отвлекается от ногтей и удивлённо поднимает голову.
Папа, продолжая массировать крестец, хмыкает:
– И как они теперь собираются выкручиваться? Это ж не отыграть назад! Он теперь так и останется Фарухом!
– Завтра придёт и скажет, что передумал и снова Филя, – улыбается мама. – Не драматизируй!
Папа выпрямляется, чуть кривясь от боли:
– Бред какой-то, это ведь детская, в конце концов, передача! Что они в следующий раз придумают? Будут крестить Степашку? Или Каркуша заявит о своём иудействе? И записка эта, которую вслух читали, в высшей степени странная. Всё Кашпировский этот!.. – разводит руками и печально усмехается.
Ах, бедный саркастичный папа с недужной спиной! Представь себе, что вот так бесовщина и корёжит привычный устоявшийся мир. А ведь Сапогов всего-то добыл Безымянный, даже не вручил Сатане, – то ли ещё будет! Не этим ли песенно грозил из мёртвой утробы Ефима Тыкальщика торжествующий демон Юдоли?
