Кириллов частенько радовал хмурую жену Катерину дефицитными продуктами: красной икрой, маринованным крабом, гусиным паштетом, колбасой салями или экзотическим сыром. Восьмиклассницы-дочки Зина и Дина тоже получали гостинцы: импортные жевательные резинки, мандарины, бананы, финики. И вот эра пищевого благоденствия, похоже, подходит к концу; бывший диктор, как простые смертные, будет покупать пельмени, макароны и любительскую колбасу…
Кириллов поглядывает на плакат с приветливой блондинкой-продавщицей в кружевном переднике, отгружающей шнурованную, точно в корсете, ветчину: «Удовольствие от продовольствия!»
Сервелат – жене, коробка конфет «Стрела» – дочкам. А для кого пакет с апельсинами – сокровенная тайна! Даже немногочисленные друзья Кириллова о ней не в курсе. А ревнивой «половине» и подавно лучше не знать правды, иначе дело закончится скандалом и разводом. Тайна эта – извечная боль Кириллова и крест…
На проходной старик-вахтёр произносит издевательским тоном:
– Пжал-те сюда пропуск и ключик, гражданин бывший диктор! – и мерзко хихикает вслед.
Он и покойников провожает таким смешком, старый вохровец во френче; умри ты сегодня, а я завтра…
Кириллов плетётся на троллейбусную остановку. Личной машины у него нет. Когда-то полагалась служебная, но теперь в перспективе лишь общественный транспорт. Впрочем, Кириллову всё равно. Он и раньше не злоупотреблял останкинской «Волгой», а в выходные без дискомфорта спускался в метро, которое с детства любил. Кириллов читал или слышал, что ангел-хранитель не может спускаться под землю. Если бы люди обладали особым зрением, видели бы, наверное, как над городом туда-сюда мечутся ангелические стайки, следующие за подземными электричками…
Кириллова редко узнают на улице. Вне программы «Время» его самое доброе на свете лицо теряет телевизионную индивидуальность, а знаменитый голос делается заурядным, как внутренний монолог, звучащий в каждом из нас.
Кто-то из приятелей советовал обзавестись бутафорской бородой, чтобы обезопасить себя от избыточного внимания или общения. Кириллов, посмеиваясь, ограничился пшеничного цвета усами, которые по привычке носит в кармане пиджака, но пользуется крайне редко.
Вот и сейчас никто не подходит за автографом или с разговором о международном положении. Кириллов терпеливо ждёт троллейбуса. Народу на остановке мало.
Элегантно одетый мужчина, похожий на уменьшенную копию актёра Ширвиндта, азартно рассказывает своей расфуфыренной спутнице о том, как посещал общепит в Париже, а шеф-повар был как щепка.
– В жизни бы не пошла в такой ресторан! – кокетливо заявляет дама; голос у неё грудной, воркующий, будто вот-вот рассмеётся; сама она полноватая блондинка с ярко-красным ртом. – Разве может тощий человек разбираться в еде?!
– Простите, что вмешиваюсь… – обращается к блондинке Кириллов. – Но я с вами не согласен! Как раз наоборот! Кто знает толк в еде, обязательно худ, потому что избирателен! А толстяки жрут всё подряд без разбору!
Пара с удивлением разглядывает чудака в серо-голубом плаще, прижимающего к груди кожаный портфель.
Кириллов и сам чувствует свою бестактность. Ну чего, спрашивается, он сунулся в чужую нежность?
Смутившись, отходит в сторонку, грассируя на французский манер:
– Я тумба от трюмо, я тумба от трюмо…
Душа ноет за несчастную одинокую тумбу и французский язык, предельно нелепый здесь в осенней Москве.
– Видели Мирей Матье? – спрашивает, похохатывая, блондинка своего спутника. – А Нотр-Дам?
«Мы – ЭХО», – понимает про них Кириллов. «Суханкин из Калуги не безумец! Надо было забрать его письмо. Он бы посоветовал, что делать. А теперь даже адреса нет…»
– Мы вечная тупость друг друга… – тихонько напевает Кириллов.
До слёз жаль безвременно ушедшую певицу Анну Герман. Да и парочка на остановке достойна всяческого сочувствия.
«Милуются как горлицы… – думает о них Кириллов. – А топнет кто-то посторонний ногой – взмахнут крыльями и разлетятся навеки, словно и не были никогда знакомы!»
Мужчина-Ширвиндт, вглядываясь в Кириллова, поднимает удивлённую бровь:
– А вы случайно не…
– Не он… – скромно отрекается от себя Кириллов. – Вы не первый, многие путают…
Подъезжает долгожданный транспорт, и Кириллов запрыгивает в пустой салон.
Троллейбус старенький, изнутри весь облезлый, с кожаными скрипучими диванами, носатыми компостерами, похожими на головы добрых роботов из мультфильма «Тайна третьей планеты». Кабина – точно комнатка в общежитии: коврики, половички, вырезки из журналов; руль обмотан изолентой, и болтается брелок-скелетик.
Кириллов оборачивается на восторженный детский крик:
– Виват!..
На боковом кресле рядом с кабиной сидят бабушка и внук. За прозрачной перегородкой вместо спины водителя календарь за восемьдесят седьмой год.
Малыш выглядит нарочито и комично, словно его с перехлёстом играет лилипут. В шортах и белой рубашке – машет диктору приветственно звёздчатым колпачком:
– Виват!..
