«Дорогой Леонид Игоревич! Здравствуйте! Пишет вам Маргарита Цимбалюк, мать двоих детей. Мы всей семьёй слушаем ваши выступления и ни одного не пропускаем. Наверное, поэтому вы снитесь мне так часто, что это переходит границы разумного. Во сне я приехала к вам в гости, а у вас в квартире настоящая летающая тарелка из мыла, живой слоник на окне, и вы ведёте тайную переписку с Рейганом по домашней паутине. Я вас обняла, а вы разозлились и захотели, чтобы я срочно уехала. Мы вышли, а у вашего подъезда была большая лужа. Вы меня за руку потащили в неё. Она оказалась бездонная и во льдах. Я еле поспевала, шла в берете, пальто и ботинках и спрашивала: зачем же вы меня пригласили общаться, если сами не хотите? Вы отвечали, что и так каждый вечер со всеми говорите по телевизору и устали. Мы зашли в лужу по шею, вы поскользнулись и скрылись под водой. Я начала спасать вас за рукав и, вытащив, увидела, что в другой руке вы держите арматуру, которой меня сейчас треснете по голове. И как только вы меня ударили, выяснилось, что если провернуть ключ вполоборота, то откроется верхняя половина двери, а за ней тайная лестница в место, где спрятана жизнь человека, который живёт в этой квартире…»
Кириллов засовывает недочитанное письмо в конверт, прячет во внутренний карман пиджака, мысленно отвечая Маргарите.
«А мне вчера снилось, что за широким столом сидели сущности, похожие на сказочных пролетариев, только опустившихся. Внешне огромные, как титаны, но растянутые и зыбкие. Они поднимали за меня тост, будто я сделал или сделаю в будущем что-то необычайно героическое. В общем, они показались мне хорошими, светлыми, эти туманные личности. И на столе лежала важная тетрадь…»
Кириллов идёт по коридору, приветливо кивая встречным сотрудникам. В ответ любопытная настороженность. Никто до конца не понимает, что это было вчера – безумный экспромт или же тайное указание сверху? Теперь все выжидают, пронесётся ли гроза над кудрявой головой Кириллова. Он и сам ощущает сгустившиеся тучи…
Из курилки между этажами доносятся женские голоса. Кириллов сворачивает туда, чтобы унять внутреннюю тревогу. Малознакомая редакторша из «Сельского часа» сосредоточенно дымит крепкой папироской. Лицо славное, очень русское, только платочка не хватает на плечах. Рядом Лианозова.
– Не помешаю? – спрашивает Кириллов; пальцы чуть дрожат, и сигарета долго не вытаскивается из пачки.
Лианозова деловито рассказывает:
– Утром на рынке была. Там несколько лотков стоит с молочными товарами. Я подхожу к первому лотку и прошу: «Творога грамм триста». Продавщица отвешивает и говорит с армянским акцентом: «Возьмите ещё молока, такое вкусное». А я отвечаю, мол, спасибо, молоко не пью, да и некуда его перелить. И тут она начинает плакать, нервно поглаживая творог! Плачет и злится, мол, никто не берёт молоко! И ещё проклинает кого-то! А потом вытянулась и заявляет в отчаянии: «Страшные люди рядом стоят! Я против этих колдунов ничего сделать не могу!»…
Кириллов чувствует неловкость, точно подслушал запрещённое. Чтобы не молчать, произносит своим чарующим голосом советской повседневности:
– Я недавно видел старушку, которая продавала из картонной коробочки батарейки. А в руке держала свиную ножку, как скипетр. И пела ещё негромко. Мне сначала показалось, что по-французски, и я был потрясён и растроган! Что-то вроде «Томбе ля неже» Адамо. Потом прислушался, а фраза русская: «Я-тумба-от-трюмо! Я тумба от трюмо!»…
