Кириллов совершает танцевальные па в надежде, что женщины усмехнутся. Диктор через силу улыбается неловкой ситуации, добивает сигарету и откланивается. Лапин ждать не любит.
Во всех справочниках пишут, что башня высотой в полкилометра. На самом деле это не так. Подобную конструкцию строители не осилили, «спица» от силы сто пятьдесят метров, примерно как и легендарное шуховское детище из металла. Но проектировщики применили оригинальный оптический трюк. Они уменьшили масштаб всего вокруг, построили маленькие дома, изображающие высотки, высадили карликовые деревья. Поэтому, когда Останкино снимают с вертолёта, башня действительно выглядит гигантской. Кириллов помнит, как подписывал специальную бумагу о неразглашении реальных размеров телебашни. И остальные сотрудники тоже ходили в отдел.
На входе в башню проходная. Никому не нужно объяснять, кто такой Кириллов, однако бесстрастный человек в милицейской форме тщательно проверяет пропуск – вдруг пожаловал загримированный враг.
В «стакан» поднимает комфортный скоростной лифт, но Кириллов предпочитает неспешную лестницу. Десять минут восхождения помогают собраться с мыслями.
Диктор стучится. Сперва – кабинет секретарши Лапина Ангелины Максимовны Кербер, которую останкинский люд (за глаза, разумеется) величает Цербер. Эта суровая, чиновничьего облика дама всегда одета как для гроба – ни одной цветной весёлой нотки, лишь чёрные да серые тона. Оробевшему Кириллову кажется, что он ненароком угодил в телехронику шестидесятых годов.
Формально приветливая, Ангелина Максимовна в этот раз глядит цепной овчаркой. Кириллов понимает, что проштрафился, и серьёзно.
– Георгий Сергеевич ожидает! – сухо произносит Кербер, отворяет дверь, украшенную гербом Советского Союза.
Секретарша скромно занимает осьмушку «стакана». Остальное полукруглое пространство – величественная приёмная Лапина. Благодаря прозрачным стенам-окнам во все стороны открывается удивительный вид на Москву.
– Добрый день, Георгий Сергеевич… – здоровается Кириллов. – Вызывали?
За помпезным столом с тремя правительственными телефонами восседает сам Лапин. Глава советского телевидения лысоват, в массивных роговых очках.
– Ну здравствуй, Леонид Игоревич! – тонкогубое лицо расплывается в брезгливых начальственных морщинах; на лацкане пиджака депутатский значок. – Ты что ж это, друг ситный, совсем на старости лет рехнулся?!
Слово забавное – «рехнулся», а в голосе угроза.
– В каком смысле, Георгий Сергеевич? – спрашивает на всякий случай Кириллов.
– Это что вчера было?! – рявкает Лапин.
– Я думал, текст сверху утвердили… – Кириллов, избегая ядовитого взгляда, смотрит в сторону парка ВДНХ – на устремлённую ввысь сверкающую серебряную ракету.
– Нет, друг ситный! – Лапин звонко хлопает ладонью по столу. – Этот номер у тебя не выйдет! Свалить всю ответственность на меня!.. Не пройдёт!
– Да я не сваливаю, Георгий Сергеевич. Я правда решил, что специально так… Чтобы всех, ну, что ли, пожалеть!.. Всю страну! Я же это очень хорошо понимаю!..
Кириллов нервно теребит кончик серого галстука. В нём он вчера был на злополучном эфире.
– Пожалеть?! – Лапин выскакивает из-за стола.
Пиджак расстёгнут, верхняя пуговица штанов тоже, а на ногах серые носки, один с дыркой. Видимо, ступни взопрели от туфель, Лапин их скинул, а надеть к приходу подчинённого забыл.
Кириллов говорит сбивчиво, торопливо:
– Кажется, Бог у нас не прочь пошутить. И ещё он немного ревнивый, ну, совсем слегка. И смеётся иногда, я точно знаю, и плачет, и вздыхает! Растения полевые любит! Ромашки, васильки, мышиный горошек, мятлик!..
– Так… – страшно и тихо произносит Лапин. – Так… Продолжай…
– Помните, у Сологуба?!
– Не помню! – режет Лапин.
Он вообще не знает, кто такой Сологуб. Тем более и не Сологуб, милая, это я сочинил…
Кириллов молитвенно складывает ладони:
– Знаете, Георгий Сергеевич, мне ведь всех на свете до слёз жалко! Даже капиталистов американских! Я же понимаю, что бизнес этот чёртов для них вся жизнь! И медведей белых жаль, потому что льды тают! Собак бездомных! И если я читаю литературу, просто художественное, то автору тоже очень сочувствую, он так мучился, старался! Всегда пишу потом на последней страничке, где выходные данные или оглавление: «Большое спасибо, мне очень понравилось!» В магазине продуктовом в «жалобной книге» хвалю обслуживание и товары! И за вас у меня так сердце болит! И за Горбачёва Михаила Сергеевича! За него особенно, потому он самый несчастный человек на Земле!..
– Как прикажете вышесказанное понимать, Леонид Игоревич?.. – переходит на «вы» Лапин; это максимально дурной знак.
– ЭХО! – осенённо восклицает Кириллов. – В письме прочёл сегодня! Эпидемия хронического отупения! Это она всё! Мы должны помочь стране и человечеству!
