– Дай-ка подумать… – отвечает Кириллов. – Я ехал недавно в автобусе, а у водителя рычаг переключения скоростей был украшен стеклянным набалдашником, в котором, как рыбки в крошечном аквариуме, плавают блёстки.
– Здорово! – говорит Артур. – Тебе повезло, не часто такое увидишь…
– А ещё возле одной канавы рос подорожник – целые заросли. Я подумал, что его листья похожи на отдающие ладони.
– И правда похожи!.. – радуется Артур. – А у нас за интернатом растёт добрый репейник и весёлые лопухи…
– Что это вы лепили? – Кириллов показывает на пластилиновых уродцев.
Артур отламывает половинку апельсина и протягивает отцу:
– Несколько дней назад мне приснился странный сон, в котором я увидел его… – кивает на крылатую фигурку. – Не человек и не зверь, а какой-то бог. Он был словно статуя из музея. Но при этом я точно знал, что внутри он живой, просто окаменел. Его принесли на носилках покусанные собаками злые волшебники. Но были и другие люди, хорошие. И ты тоже там находился, папа, только почему-то без усов. Но главным в комнате был я, потому что меня собирались замучить, как пионера-героя!
– Это ночной кошмар… – огорчается Кириллов.
– Мне не было страшно, – возражает Артур. – Скорее радостно и тревожно. Сказали, что я спасу мир от какой-то Юдоли и моим именем в СССР назовут школы, пионерские дружины и отряды. Школа имени Артура Муртяна, представляешь?!
Кириллов с болезненной нежностью смотрит на сына:
– Даже представлять не хочу!
– Снился мой одноклассник Костя из обычной школы, где я проучился всего одну четверть. У него на правой руке отсохший безымянный палец, которого уже не было, потому что он, как выяснилось, принадлежал не Косте, а чёрному богу. Но зато у Кости на левой руке появился рот. Даже не рот, а говорящая царапина. И она мне сказала, что я – Спаситель, Бархатный Агнец, Альфа и Омега!..
– Приснится же! – хмурится Кириллов. – Говорящая царапина…
– Был ещё хороший дяденька, тоже без пальца на руке. Он всё смотрел на тебя и повторял: «Так возлюбил диктор мир, что отдал сына своего родимопятного!» И второй хороший дяденька читал стихи и будто кудахтал: «Порталы открыты! Седьмая печать! И бесов копыта устали стучать… Коохчи-коохчи! Н-н-н-н!..»
– А что делал я в этом сне? – спрашивает Кириллов.
– Кормил меня хлебом, выпеченным из человеческих молотых костей. Он был невкусный, этот хлеб, и очень тяжёлый в животе. А потом ты заплакал и сказал: «Вот мой сын! Берите!» И мне вырезали на лбу фашистский крест и подвесили вниз головой. Одноклассник Костя взял огромный нож и воткнул мне в живот. Это было очень больно! У меня вывалились наружу кишки и маленькие живые киргизы с цыганами – представляешь?! И подул странный ветер, разбилось зеркало, тараканы стали петь песни Малежика, появились дядьки с собственными отрубленными головами в руках, апостолы из каких-то тайных измерений и тот, кого они боятся. Рогатый бог перестал колдовать слово «Юдоль», и для всех наступила новая счастливая жизнь, но меня уже не было на свете, я к тому моменту всех спас, умер и превратился в безымянный палец на руке моего одноклассника Кости…
Кириллов слушает рассказ Артура, и на висках его выступают капли ледяного пота.
– Откуда ты знаешь такие слова – Агнец, Спаситель, Юдоль?..
– Просто услышал и запомнил… Ты же не отдашь меня никому?! – восклицает Артур с невыразимой тоской. – Папа! Я не хочу спасать мир! Я боюсь этой Юдоли!..
– Ну что ты, малыш! – Кириллов прижимает сына к груди, целует в рыжую шёрстку выпуклого лба. – Я никогда и никому не отдам моего… бархатного мальчика!
– Обещаешь?
– Клянусь!
Вот так, милая моя… Подопечный коррекционного интерната школьник Артур Муртян и есть предсказанный Ангельчиком-с-Пальчик Бархатный Агнец – кто бы мог подумать?!
Где-то на другом конце города юрод Лёша Апокалипсис блюёт мелкими гадами в песочницу, а после говорит стоящему поодаль Косте:
– И вышли из меня лягушка, тритон и ящерка. А следом два бледных червя и розовый нежный глист-артист…
– Я заглядывал ему в рот, – кивает Рома с Большой Буквы. – А там склизкое – шипит и квакает! Ахор лахтобъ коохчи мору! Н-н-н-н-н!.. Коохчи нахтара нъхива-а-лъ! Н-н-н-н-н!..
Лёша Апокалипсис утирает блевоту, перемешанную с жабьей икрой, и восклицает на весь двор:
– Так возлюбил диктор мир, что отдал сына своего родимопятного, чтобы всякий, слушающий программу «Время», не погиб, но имел жизнь вечную!..
Рома с Большой Буквы печально нажимает себе на живот, и внутренний бес исторгает наружу:
