Сапогов помутнённым от стыда взором видит Макаровну. Ведьма не веселится с остальными. Достала горсть семечек и непринуждённо лузгает. Шелухой предусмотрительно не сорит, всё ссыпает в карман передника – бережётся порчи. Рядом покатывается Гавриловна. Истерично хлопает в ладоши Олеговна, в обнимку стоят Эдуардыч и Аркадьич. Что-то записывает в блокнот Филиппыч. А Пархомыч нашёптывает любезности на ухо Ядвиге Подвиг и пытается зацепиться мизинцем за её палец – заигрывает. Это видит Юрий Крик и явно недоволен – ревнует.
– У дедушки в сердце взорвалась петарда, ужель наступает инфаркт миокарда?! – Прохоров пробивает магическим амфибрахием мощнейший хук.
Сапогов, выпучив глаза, хватается левой рукой за сердце; правая на кишке. Оседает на колени, пребольно ударившись старческими чашечками. Это ещё не нокаут, но явно глубокий нокдаун. Довольно любого поэтического тычка, и он замертво рухнет в дорожную пыль.
Прохоров подходит вплотную к счетоводу:
– Эй, старая ты балда! Палец подавай-ка сюда!..
Куда ты ввязался, Андрей Тимофеевич?! На что рассчитывал?! Как можно вступать в поединок, не имея за плечами боевого поэтического опыта?!
Сапогов, хоть и едва дышит, мотает головой. Хочет ещё прибавить категоричное «Мой ответ – нет!», но челюсть, точно заржавевшая, едва приоткрывается, издавая бесформенное: «Ы-ы-ы…»
А Ираклий наяривает на аккордеоне попурри из популярных песен. Закончилась «Чунга-чанга», теперь звучит Пугачёва «Маэстро»; видимо, как музыкальная иллюстрация дуэльного мастерства Прохорова.
– Отдавай палец! Престарелый страдалец!.. – свирепым тоном повторяет ведьмак и протягивает требовательную ладонь.
Сапогов из последних сил сжимает карман с драгоценным пальцем. Где-то там же, под кожей и рёбрами, стучит предынфарктное сердце счетовода. «Помоги тебя сберечь! – умственно просит Андрей Тимофеевич. – Возврати обратно речь!»…
Вообще-то заклинания работают, только если они произнесены вслух. Озвученные в уме, они останутся внутри головы – такова древняя природа колдовства, относящаяся с трепетом к магии воспроизведения. Недаром в церквях и на капищах службы ведутся во всеуслышанье. Просто внутреннее чтение молитв не добирается до божьих ушей…
Безымянный помог или песня «Маэстро», но Андрей Тимофеевич поднимает бешеные непокорные глаза на Прохорова и говорит хоть и неповоротливо, но внятно:
– Я смотрю на вас и вижу, как вправляете вы грыжу!..
Прохоров бесконечно изумлённо глядит на Сапогова, хватается рукой за живот – где располагается пуп. В этом уязвимом месте выпятилась грыжа величиной с кулак! Прохоров издаёт утробное урчание и пятится.
Зрители-колдуны удивлённо ахают! Быть такого не может! Поверженный в прах выскочка, оказывается, способен огрызаться? Но сейчас-то Валерьяныч добьёт его одним метким ударом!..
Сапогов вспоминает и про секретное оружие. Из бокового пиджачного кармана вытаскивает носовой платок с биологическим материалом Прохорова.
– Вот платок с твоей слюной! – голос счетовода крепнет с каждым словом. – Пусть из глаз польётся гной!
Прохоров взвизгивает, будто ему в лицо плеснули кислоты. Позабыв про пупочную грыжу, прижимает ладони к глазам. Сквозь пальцы медленно просачивается бледно-зелёного цвета субстанция.
Сборище колдунов издаёт коллективный вздох. Одна Макаровна непринуждённо лузгает да посмеивается в гормональные усы.
Сапогов с трудом поднимается. Сердце скачет, поясница болит, в штанах болтается выпавшая кишка. Нет времени на изощрённые дактиль или амфибрахий. Довольно того, что освоен один успешный размер.
– После оморочки!.. – Сапогов осыпает врага однотипным хореем. – Отказали почки!..
Прохоров шумно отхаркивает сгусток крови; он шмякается на асфальт, как перезрелая шелковица – уличная южная ягода…
– Ты, подлец, не вечен! Отказала печень!..
Прохоров мелко дрожит и поскуливает.
– На штаны свои позырь! Лопнул мочевой пузырь!
У ведьмака на ширинке и вниз по штанине стремительно разбегается стыдное пятно.
Колдуны, видя поражение лидера, блудливо отводят глаза.
– Оставь его в покое! – визжит верная Гавриловна. Бросается к истерзанному Прохорову. – Не мучай нашего дорогого Валерьяныча!
Но впавшему в берсеркерство Сапогову плевать на вопли и мольбы Гавриловны. Андрей Тимофеевич не простит Прохорову унизительнейшую кишку. Соперник должен быть растоптан!
– Ноги – культи, руки – культи!.. – Сапогов наносит завершающий смертельный удар. – Каково лежать в инсульте?!
Что тут скажешь – Прохоров, пока мог, бился красиво. Менял размеры, артистично развлекал аудиторию. А Сапогов боксирует топорно и грубо. Никакого высокого искусства, одна ярость.
– Мой номер «40/108»! – победно кричит Сапогов. – Сатана любит меня очень!..
Никого Сатана не любит, даже самоё себя…
Прохоров хрипит. Руки виснут бессильными плетьми, лицо с гноящимися глазами резко обмякает и делается дурным и бессмысленным. Ведьмак спиной падает на канаты, то есть грунтовую парковую дорожку, под скорбный вой колдовской паствы…
