И питание теперь у Агаши «омолаживающее». Она нажимает, согласно своим соображениям, на пчелиное маточное молочко, цветочную пыльцу, а не как раньше, бывало, в Медвежьем Мысе, на картошку: утром поднимется, кастрюльку толченой картошки, заправленной растительным маслом, благословит – и ложку оближет, да потом еще пол-литровую кружку чаю, забеленного молоком, выпьет – и на базар. Но теперь Агаша знает, что картошка для женского желудка вредна, она расширяет желудок, живот растет и обвисает мешком.
Много ли прошло времени, как началось Агашино «омоложение», а она уж про старость забыла и парусному цыгану о своей любви все уши прожужжала. И ходит теперь Агаша всегда с улыбкой на лице, не сутулится, как раньше бывало. Да и седины в волосах у Агаши вовсе нет. Избавилась Агаша от седых волос с помощью особого меда, который седые волосы усиленно питает, и они приобретают прежнюю, молодую природную окраску.
В маленьком селении не утаить секретов: каждая душа на виду, как черная ворона на снежной дороге. Вот так и получилось в этот самый день, когда встретилась у колодца Агаша со своей соседушкой Муной.
– Плохая новость пришла в Кайтёс. Андрей Шаманов попросил дать «размолвку». Отказался жениться на Богдане. Девушка очень переживает, плачет, Ах, какое несчастье в доме Перуна…
В полдень Агаша пошла на берег реки, прихватила с собой Мариану.
Не прошло и часу, как послышался радостный крик:
– Ага-ша! Приехал с пасеки Федор Романович! – махая рукой, Муна показывала, что надо идти домой.
Сердце Агаши приятно защемило: «Приехал мой желанный!»
Рано поднялся парусный цыган. Только солнце вышло на ребро из-за горизонта, он уже был в седле. Бежала лошадка рысцой, оглянулся старик, помахал Агаше рукой.
И начался грустный день у Агаши. Не дается золотой клад в руки Федора Романовича. Обидно.
Проводив за поселок Федора Романовича, вернулась Агаша домой. Села на скамейку у окна и готова была разреветься. Ладно, что появилась вовремя Мариана, а то не миновать слез.
– Мамуся, я заходила в детсад, – сказала девушка, – разучивала с малышами новую песенку.
– Смотри тут, Мэя, за ними чутко. Как бы они тебя не обдурили. Какое они тебе положили жалованье за то, что музыке и пению обучаешь ихних карапузов?
– Насчет этого я не спрашивала…
– Я вот тоже у них ни о чем не спрашивала, а зряшная вся эта наша бабья скромность, сколько уж ночей дежурю в ихнем детсаде… – недовольно проговорила Агаша и от какой-то затаенной обиды зло высморкалась в подол своего нового платья.
Утром пошла Агаша в больницу на «консультацию» к Русине Перуновне. Войдя в кабинет, села на стул и начала рассказывать:
– Русинушка-княгинюшка, в Медвежьем Мысе, по соседству со мной, жила Феклуша Сироткина. Ушла она на пенсию. Жила-поживала одиноко. Пустила на квартиру молодого буровика из нефтеразведки. А тут как-то захожу к Феклушке, глазам не верю. У Феклушки – живот арбузом выпирает. Спросила я у нее, что это случилось? Рассказала: «Я, Агаша, к доктору ходила. Говорю ему, мол, у меня
– Так-так, – улыбнувшись понимающе, сказала Русина Перуновна.
– И что ты думаешь, Русина, – продолжала рассказывать Агаша, – родила Феклушка сына на шестьдесят втором году. Вот тебе и
– Что, солитер? – еле сдерживаясь от смеха, спросила Русина Перуновна.
– Беременная ведь я! – наконец расхрабрившись, уверенно заявила Агаша.
Вернулась Агаша домой рассерженная. Мариана, чувствуя это, начала расспрашивать:
– Что случилось, мамуся?
– Да, Мэя, случилось-получилось такое, что хуже не придумаешь. Русина Перуновна сказала мне такое, что слаще голым задом в крапиву сесть. Знаешь, Мэя, что такое «кукушкин метод»?
– Нет, не знаю. Расскажи, мамусенька.
– Чего уж тут не знать. Кукушка снесет яичко, потом тайно подложит в чужое гнездышко. Ясное дело, кукушонка высидят и выкормят пташки малые. Вот и мне предложила Русина чужого птенчика выращивать, выкармливать.
– Как решила, мамуся?
– А что думать-то. Кукушка – пташка божья, вещая. Поеду к Федору Романовичу на пасеку. Покукуем там с ним…
На другой день Агаша выпросила у Гулова лошадь и легкую выездную кошеву. А к полудню они с Марианой уже были далеко в стороне от Кайтёса. Путь их лежал на пасеку, к парусному цыгану.
Улангаевский «губернатор» Михаил Гаврилович Чарымов вышел на крыльцо своего дома, как на капитанский мостик, поглядывая на большую самоходную баржу, которая причаливалась к берегу, думал о том, что, должно быть, приплыла эта посудина из Медвежьего Мыса.
«Неужто – в тот приезд – правду сказывал Виктор Петрович, что направит в Улангай кирпич, шифер, тес и плахи на ремонт поселковых строений…» – рассуждал про себя старик.
– Эй, кто там есть живой на берегу? – крикнул с самоходной баржи молодой рослый мужчина, стоящий у носовой лебедки.
