Прощай, многотрудный холм, разрезанный когда-то лопатой бульдозера. Прости и ты, мудрый древний воин, за то, что были потревожены твои кости, порушена могила.
И снова несется облас по быстроводной таежной Чижапке, летит он туда, к устью Вас-Югана.
Старый парусный цыган вышел на крыльцо, почесав взлохмаченную голову, сладко потянулся.
Из трубы валил густой черный дым, клубился и уплывал в небо.
Старик улыбнулся, кивнул приветливо Алевтине Кирилловне, своей молодой соседке, которая, раскрыв створки оконной рамы, смотрела удивленно на Федора Романовича и думала: «Наконец-то объявилась запропавшая душа цыганская!»
– Дедушка, ты случайно не резиновыми сапогами растапливаешь печь? Дым валит из трубы чернущий и страшенный, как из смолевой бочки.
– Нет, ласточка моя, это я жгу бересту, пробку из трубы выгоняю. Печь заурусила, дымить надумала.
– Давно не топлена печь, нахолодало, хоть и лето.
Поговорив с соседом, Алевтина Кирилловна подошла к зеркалу, осмотрела себя с головы до ног. Сегодня ей предстояло идти на встречу с Григорием Тархановым. Просил следователь еще неделю назад сообщить, как только дома появится парусный цыган. И почему-то хотелось сегодня Алевтине Кирилловне быть особенно красивой. «А что, ведь и в тридцать лет еще не покинула меня юность: на лицо красивая, от морщин бог миловал. Крутнусь, подмигну, и закружится голова не только у следователя Тарханова!» – подумала молодая женщина и, поправив брови черным карандашом, вернулась к открытому окну, сказала громко;
– Дедушка, просил Григорий Тарханов шумнуть ему, как только ты объявишься дома…
– В гости завернуть хотел ко мне аль расследовать и будоражить цыганскую шхуну? – поинтересовался Федор Романович, а сам продолжал выбирать с поленницы дрова, которые помельче.
– Вот уж про это не скажу, понятия не имею. Скорее всего, у него к тебе любопытство гостевое. А может быть, все та же история с бугровщиком…
– Тогда шумни ему, Алюшенька, пусть забежит. Пошушукаемся, – согласно проговорил старик и направился к крыльцу с охапкой дров.
Мелодичный звонок тринь-тринькнул над дверью. Алевтина Кирилловна подошла к порогу. Она по привычке заглянула в «глазок» и неохотно открыла дверь. К ней пожаловала вечно любопытствующая соседка по дому.
– Проходи, Евграфьевна, присаживайся… – пригласила Алевтина Кирилловна старушку, махнув рукой в сторону комнаты.
– В магазин спозаранку ходила. Вот тебе бутылочку сливочек принесла, попутно. Очень свежие сливки. Только что молочный товар привезли, – пояснила старушка после того, как пожелала доброго утра, и поставила бутылку со сливками на туалетный столик в прихожей.
– Евграфьевна, чего же ты стесняешься, проходи в комнату, садись на диван, – пригласила Алевтина Кирилловна старушку по привычке, хотя и знала давно уже, что бабушка откажется.
– Ой, что ты, моя девочка, я ведь с улицы, у меня обутки пыльные, а у тебя везде ковры… Я вот тут, на завсешний стульчик для обувания, притулюсь.
– А сейчас-то куда, Евграфьевна, собралась? – поинтересовалась Алевтина Кирилловна, указав пальцем на большую хозяйственную сумку.
– Сейчас-то я лыжи навострила в наш «увермаг». Ситец должны продавать, вчера еще слух был. Так сегодня с раннего утра очередь выстроилась чуть не до пристани…
– Вот и хорошо, тогда у меня, Евграфьевна, просьба: там из гостиницы для летчиков позвони Тарханову на работу. Скажи ему: Федор Романович привез из Кайтёса посылку с лекарством…
– Ну-ну, отзвоню про ваше лекарство… – хитровато и многозначительно сказала старушка, когда уже закрывала за собой дверь.
Алевтина Кирилловна не могла понять, что с ней творится: начала томить себя вздохами, стонами, как в семнадцать лет. И эти навязчивые, бесконечные выкрутасы перед зеркалом, разглядывание лица, любование фигурой. Думалось ей о том, что если быть недотрогой, скромницей, то можно остаться на всю жизнь одинокой бабой. Время женское скоротечное, и летит оно с бешеной скоростью под гору, не успеешь оглянуться, как на лицо глубокие морщины лягут.
А вот и он – Григорий Тарханов! И снова ему не до Алевтины Кирилловны. Быстро прошел следователь к крыльцу цыганского дома. Заметил он молодую женщину, которая стояла у открытого окна и смотрела в его сторону.
– Спасибо, Алевтина Кирилловна! – помахав рукой, оказал Григорий и поднялся на крыльцо.
Новые настенные часы с музыкальным боем пробили час дня. У Алевтины Кирилловны был готов обед.
Она сидела у окна и ждала, нет, скорее, караулила Григория Тарханова, чтобы пригласить к обеду. «Они что там, уснули или пропали, уж сколько заседают, секретничают».
Григорий Тарханов «кружалил». Он не подступил еще к разговору, ради которого пришел^к Федору Романовичу.
– А ведь эта история очень интересная и малоизвестная. Морской корабль у парусных цыган!
