– Я был великодушен с сербами, как никто другой за всю их историю, – задушенным голосом произнес фюрер. – Включая даже византийского императора Ираклия, который и разрешил им поселиться на тех землях, где они живут до сих пор. Я не покушался ни на их государственность, ни на их души, ни на их веру. – Он вдруг стукнул кулаком по столу. – Или кто-то считает, что я хотел разрушить хотя бы одну сербскую православную церковь? От них требовалось лишь продолжать сидеть в своих кафанах и конобах, пить кофе и наедаться до отвала мясом… всеми этими чевапчичами и плескавицами. – Глаза вегетарианца Гитлера выпучились от отвращения. – И только не лезть в те дела, которые запланировала для себя Великая Германия! Гарантировавшая им все эти радости жизни и неприкосновенность их территории. И что мы видим? Все сербы с утра до вечера стоят на улице с единственной целью прокричать, какая Германия плохая. Все их политики говорят только об этом – либо отмалчиваются. Князь Павел, которого я с полным доверием, как брата, принял в своей резиденции и искренне разъяснил все, что мы хотим, ни слова не сказал об этом своему народу. А потом специально обставил все дело так, чтобы сербы решили, будто в венском Бельведере Риббентроп буквально изнасиловал их премьера Цветковича, а Чиано – министра Цинцар-Марковича, заставив подписать нечто чудовищное, непотребное. Он ведь не только не сообщил своему народу, что Германия гарантировала территориальную неприкосновенность Югославии и ее неучастие в военных действиях, но и запретил сделать это и Цветковичу, и министру иностранных дел! Специально заставил их ехать по прибытии из Вены, будто воров, затаившись в глубине зашторенных машин, от вокзала к своему дворцу, а потом исчезнуть – без всяких комментариев и разъяснений. И сам тут же убежал за тысячу километров от Белграда, скрывшись на каком-то горном озере, только бы оставить всех в неведении о моем благородстве по отношению к сербам! Нет, я им этого никогда не прощу – ни Павлу, ни этому надутому павлину генералу Симовичу, который не пригодился бы даже на должность вахмистра в немецкой армии, ни молодому королю, который предпочел быть жалкой игрушкой в их руках вместо того, чтобы, как я, вершить саму историю!
Фюрер заскрежетал зубами:
– Сербы на глазах всего мира нанесли мне тем самым пощечину, которую я никак не заслужил! Поэтому их ждет самое жестокое возмездие. С предателями и заговорщиками церемониться не будем. Та Югославия, которую они создали, никому не нужна и только мешает нормально жить всем входящим в нее народам. Поэтому она подлежит ликвидации. Нападение на Югославию осуществим одновременно с атакой на Грецию, сразу с нескольких сторон – со стороны Германии, через территорию Болгарии, Албании и через Адриатику. А чтобы сербы хорошенько запомнили, как отвратительно они себя вели, – глаза Гитлера бешено сверкнули, и он всем телом повернулся к Герингу, который сразу застыл перед ним на вытяжку, насколько это вообще позволяла его грузная фигура, – мы накажем их страшным налетом люфтваффе на Белград!
Божин Симич, вынужденный полжизни провести в изгнании и ставший министром в новом правительстве генерала Симовича, пристально смотрел на руку Вячеслава Молотова, которая на мгновение замерла над страницами Договора о дружбе и ненападении между Югославией и СССР и чувствовал, что волнуется, как никогда в жизни.
Больше чем почти сорок лет назад, когда он в числе таких же молодых офицеров свергал ненавистную династию Обреновичей.
И даже больше, чем когда четверть века назад встречался в белградской кафане «Золотая белуга» с членами «Молодой Боснии» и по заданию полковника Дмитриевича, легендарного «Аписа», учил их стрелять в примыкавшем к ресторану глухом заднем дворике. Хуже всех поначалу стрелял Гаврила Принцип. Однако именно он сумел произвести выстрелы, изменившие ход мировой истории.
Молотов поставил подпись под договором и обменялся экземплярами с послом Югославии Миланом Гавриловичем, которого правительство уполномочило подписать его. Все захлопали, и Симич почувствовал, как на глаза ему навернулись слезы. Это были радостные слезы – значит, все было не зря.
Позади послышался хорошо знакомый всем участникам переговоров глуховатый властный голос – Сталин приглашал членов делегаций на небольшой банкет по случаю подписания. Потому что уже буквально через несколько часов, на рассвете, должны были начаться непосредственные переговоры с Генеральным штабом СССР о поставках вооружений и боевой техники, необходимых югославской армии для обороны, и об их быстрейшей переброске в страну.
Все югославские участники переговоров, начиная с Милана Гавриловича, проходили мимо Сталина, и он с каждым здоровался.
Когда очередь дошла до Симича, он задержал его руку в своей и сказал со значением:
– Да, черная рука.
– Товарищ Сталин… – Божин Симич почувствовал, как невольно слезы вновь застилают ему глаза. – Вы спасете нас?
– Мы сделаем для этого все. Но, боюсь, у нас мало времени…
