Однажды Гоголь сошёл с ума. Но не по-настоящему, а чтобы не учиться – учеба в гимназии не оставляла ему времени для творчества. Он стал кидаться на остальных, падать на пол и орать. А ещё замахнулся стулом на директора. Как итог – пара месяцев в лечебнице, зато с кучей времени для чтения и писательской деятельности.
В другой раз Гоголь довёл до сумасшествия одного из гимназистов, Михаила Риттера, который отличался наивностью и мнительностью. Гоголь внушил товарищу, что у него не человечьи глаза, а бычьи. Риттер очень переживал, не спал всю ночь, подбегал к зеркалу и кричал, что у него «бычачьи глаза!». Подговоренный Гоголем лакей Семен посмотрел на своего господина и подтвердил, что действительно глаза не человечьи. На утро суматоха: «Риттер сошел с ума! Помешался на том, что у него бычачьи глаза!» Парня увели в больницу, на целую неделю, пока не вылечили от мнимого сумасшествия. Гоголь тогда умер. От смеха.
В одной поездке из Киева в Москву Гоголь распространил слух, что едет инспектор, инкогнито – захотелось немного побыть Хлестаковым. Поезка выдалась намного комфортнее, чем обычно.
Гоголь иногда скрывал свои перемещения, не говорил знакомым о приезде, а в гостиницах расписывался разными фамилиями – Гоголем, Гомолем, Гонолем.
Гоголь передает следующий курьезный анекдот из своего путешествия из Лозанны в Веве:
«Было в исходе первого часа, когда я прибыл в Веве. Я отправился в Hotel de Fancon. Обедало нас три человека: я посреди, с одной стороны почтенный старик француз с перевязанною рукою и орденом, а с другой стороны – почтенная дама, жена его. Подали суп с вермишелями. Когда мы все трое суп откушали, подали нам вот какие блюда: говядину отварную, котлеты бараньи, вареный картофель, шпинат со шпигованной телятиной и рыбу средней величины к белому соусу. Когда я откушал картофель, который я весьма люблю, особливо когда он хорошо сварен, француз, который сидел возле меня, обратясь ко мне, сказал:
– Милостивый государь…
Или нет, я позабыл, он не говорил «милостивый государь», он сказал:
– Monsieur, je vous servis этою говядиною. Это очень хорошая говядина.
На что я сказал:
– Да, действительно, это очень хорошая говядина.
Потом, когда приняли говядину, я сказал:
– Monsieur, позвольте вас попотчевать бараньей котлеткою.
На что он сказал:
– С большим удовольствием. Я возьму котлетку, тем более что, кажется, хорошая котлетка.
Потом приняли и котлетку и поставили вот какие блюда: жаркое – цыпленка, потом другое жаркое – баранью ногу, потом поросенка, потом пирожное – компот с грушами, потом другое пирожное – с рисом и яблоками. Как только мне переменили тарелку и я ее вытер салфеткой, француз, сосед мой, попотчевал меня цыпленком и сказал:
– Puis je nous offrir цыпленка?
На что я сказал:
– Je vous demande pardon, monsieur, я не хочу цыпленка, я очень огорчен, что не могу взять цыпленка, я лучше возьму кусок бараньей ноги, потому что я баранью ногу предпочитаю цыпленку.
Потом, когда откушали жаркое, француз, сосед мой, предложил мне компот из груш, сказал:
– Я вам советую, monsieur, взять этого компота, это очень хороший компот.
– Да, – сказал я, – это точно очень хороший компот. Но я едал (продолжал я) компот, который приготовляли собственные ручки княжны В.Н.Р. (Варвары Николаевны Репниной) и который можно назвать королем компотов и главнокомандующим всех пирожных.
На что он сказал:
– Я не едал этого компота, но сужу по всему, что он должен быть хорош, ибо мой дедушка был тоже главнокомандующий.
На что я сказал:
– Очень жалею, что не был знаком лично с вашим дедушкою.
На что он сказал:
– Не стоит благодарности.
Потом приняли блюда и поставили десерт. Но я, боясь опоздать к дилижансу, попросил позволение оставить стол, на что француз, сосед мой, отвечал очень учтиво, что он не находит с своей стороны никакого препятствия.
Тогда я, взвалив шинель на левую руку, а в правую взяв дорожный портфель с белою бумагою и разною собственноручною дрянью, отправился на почту.
Тургенев, как всем известно, страдал жестокой подагрой. Раз как-то посетил его профессор Фридландер и стал утешать его тем, что подагру считают здоровою болезнью.
– Вы напоминаете мне слова Пушкина, – ответил ему страдалец, – он был однажды в очень скверном положении и один из приятелей утешал его тем, что несчастье очень хорошая школа. «Но счастье еще гораздо лучший университет», – возразил ему на это Пушкин.
Мать Тургенева была равнодушна к успехам русской словесности и, когда произведения сына ее в 1850 году уже с восторгом читала вся Россия, она сама, живя в Москве, совершенно не читала ни одной статьи сына.
Возвратившись в 1840 г. из-за границы, Тургенев съездил к своей матери; но не радостное это было свидание. Оба чувствовали, что по образу мыслей они стоят теперь еще дальше друг от друга, чем прежде, а вскоре вышла и открытая ссора.
