В самом деле, у нас в улице только и речей, что про несчастье Прасковьи. И все в один голос заявляют: нечистая сила вдову покоя лишила, почти каждую ночь в избе охает и ревет. К Прасковье открылось паломничество, и женщины просто с ума сошли. Мужики, те только тихонько подсмеивались. А не смеяться нельзя было. Если поверить бабам, так нет такого места, где бы черти не сидели: домовой в избе кошек с печи бросает, в бане бес швыряется горячими камнями, хлещется кипятком, и если от него не убежишь задом наперед, то он совсем зашпарит; в лесу, в соседстве с буреломами, под моховыми перинами обитает леший, по ночам он устрашает путников ужасным сопением и гортанным воплем… Все виды нечистой, неведомой и крестной силы, с которыми меня ознакомила мать очень обстоятельно в раннюю пору, мне теперь столь надоели, что я про них не мог и слушать. И вот я решил с ними раз навсегда расправиться, если уже подвернулся случай.
Я пригласил Васю, и мы отправились ко вдове Комарихе. В маленькой избушке, с теленком у порога и с отдыхающей монашкой на лавке, было полутемно (горела только лампадка под образами), сыро, душно, неуютно, тоскливо. Ребятишки спали на печи, вдова Комариха стояла на коленях и молилась.
— Здравствуй, Комариха, — сказал Вася, входя. — Где же твоя нечистая сила? Мы ее за ноги да об угол.
— Не смейтесь, ребята, — ответила она вполне серьезно, — бог вас за это покарает.
Мы сели на лавку. Теленок, разбуженный нашим приходом, поднялся и стал ластиться к хозяйке.
— Смешного мало, — сказала она, — редкий день теперь выдается мне на долю, когда лукавый от избы отлетает. А то как примется целые сутки подряд скулить, жизнь не мила, хоть вешайся. Кажись, в прорубь бы головой, кабы не ребятишки. Наказанье божеское, право…
— Стало быть, умолк сейчас? — спросил Вася.
— Умолк. Только ведь я каждую минуту его ожидаю. Нет-нет, да вдруг и зазевает. Ох, сердце в это время коробом сводит! Тогда уж я до утра не сплю, стою перед образами, всех святых переберу, ну, глядишь, под утро и отстанет. Вот святительницу пригласила, мудрицу и гадалку. Нелегкое мне это дело — пуд муки дала за чтение, урвала у малых ребят.
— Это гипноз, — убежденно говорит мне Вася, — кто-нибудь ее крепко загипнотизировал. Факт. Вот ей и кажется. Без медицинской помощи тут не обойдешься.
— А может быть, даже форма умственного помешательства? — отвечаю я ему, радуясь за складно сказанную фразу. — Так что она психическая личность?
— Вполне возможно.
— Почему же это всем сразу «кажется», а не мне одной? — ввязывается вдруг хозяйка в разговор наш, угадав его смысл. — Нет, молодцы, в полном я рассудке… Бог хранит… Горе, мое горе! Вот от него, лукавого, не легко отстать.
— Ждем, ждем, матушка, когда он появится, твой лукавый, — говорим ей. — Нас услышал, так, видно, дал деру.
Да, лукавый не появлялся. Мы ждали его около часа, и нам даже надоело ждать. Хозяйка полезла на печь к детям, теленок тоже улегся на соломе. Мы направились к выходу, убежденные, что все сельские разговоры — враки, что хозяйку кто-нибудь морочит, может быть, та же монашка. Вдруг над самой нашей головой в стене что-то всхлипнуло, затем застонало и притом так явственно и страшно, что я присел. Никогда не ощущал в жизни такого неприятного испуга. Хозяйка спокойно подняла голову и сказала:
— Теперь на всю ночь заладит. Марфенька, — обратилась она к чтице, — принимайся, милая, за свое дело.
Монашка поднялась с лавки, почесала бок и, разыскав толстую книгу, принялась читать что-то себе под нос. И это чтение черной женщины в мрачном полумраке, и эта уверенность хозяйки, с какой она говорила о «лукавом», как о живом, присутствующем здесь существе, и это пронзительное завывание, которое исходило откуда-то из стены — все, все на этот раз ошеломило нас настолько, что мы, забыв теории о гипнозе и «о формах умственного помешательства», позорно бежали с Васей до канцелярии сельсовета, не чуя ног под собою.
Состав актива был тогда в сборе и распределял, кажется, соль, полученную в волпродкоме. По-видимому, вид наш был уж слишком необычен, потому что все обернулись в нашу сторону и смолкли. Наперебой мы стали рассказывать мужикам неслыханное это диво — в избе Комарихи — и убеждать всех сходить туда и самим эту «чертовщину» послушать.
— Книжки читаете, к учительницам ходите, членами комсомола состоите, — сказал Яков, — и к тому же ерунду порете… Культура! Идемте!
Всем составом актива мы пошли на край села. За нами следовали толпы ребятишек. Мы подошли к избе Комарихи и приложились к стене. И сразу застыли в немом испуге: стена жалобно, надрывно стонала. Вошли в избу. Монашка продолжала читать, не обращая на нас никакого внимания. Здесь стон был еще страшнее.
Постояли мы молча, постояли и удалились восвояси. У всех на лицах написан был испуг и недоумение. И все только и задавали друг другу вопрос: «Что бы это могло значить?»
