Юность полностью

— Кол, камень, красный петух — старое кулацкое оружие, — сказала она и поморщилась.

В ее словах было так много правоты, а в тоне — убежденности, ее гнев был так беззлобен и понятен, что мы готовы были за нее теперь же хоть в огонь, хоть в воду. Некоторые из ребят встали у окна и загородили его своими пиджаками.

— Со мной был случай, более разительный, — продолжала она. — Когда я только что вступила в комсомол, то я сделала флаг и повесила его на своем дому. Однажды утром проснулась и вижу — нет флага. Он валялся в крапиве у забора. И так каждое утро. Вот я решила ночь не спать. В полуночь слышу — кто-то крадется по крыше, скребется. Я выбежала на крыльцо и увидела нашу соседку-старуху, известную ханжу, каких у нас немало. Она уже успела столкнуть флаг в крапиву. Я побежала за флагом, и, пока его искала, старуха спустилась с повети дома. Она тихонько свистнула, и две женские фигуры появились из-за угла. Они повалили меня, накрыли меня флагом, перевязали руки, заткнули рот и понесли. Они несли меня к оврагам, где у нас были глубокие ямы, из которых брали глину. В одну из таких ям они бросили меня, а сами убежали. Только утром пастух услышал мои стоны. Он сказал об этом моему отцу, который вытащил меня из ямы. Сказать вам по правде, я боялась одной только физической боли, но страх смерти никогда меня не пугал. Да ведь они, несчастные трусы, они любят делать все исподтишка. Вот посмотрите, они, наверное, нас заперли снаружи.

Мы кинулись к выходу, и верно, с улицы дверь школы была подперта колом. Вася взбешенным вошел в класс и стал надевать пиджак.

— Выставлю раму, вылезу, всех старух переловлю и запрячу в одно место, — сказал он.

— Стоит ли? — ответила Серафима. — Давайте продолжать беседу. Итак, где же мы остановились?

Огромный камень, пробив стекла двойных рам, грохнулся на стол подле нее и потушил нашу лампадку. Мы сразу все притихли, а вслед за нами стихли и за стеной. Зато поднялся потом ужаснейший вой, улюлюканье и хохот.

— Впотьмах будет с девкой ладное, — раздавались крики.

— Ей не стать-привыкать.

— Бейте, бабоньки, после такого раза она и дорогу к нам забудет.

Со всех сторон раздавались удары в окна, стекла падали на пол, звеня. Гвалт усилился. Палки, камни то и дело падали на парты. Парни — одни сгрудились у двери, другие бросились к выходу. Но открыть дверь не было никакой возможности. Крепок был кол, крепки были двери.

Из своей квартиры прибежала к нам, дрожа и плача, старенькая учительница, Прасковья Михайловна.

— Они сожгут нас, сожгут, — говорила она. — И как я буду заниматься с ребятишками?.. Ведь в кооперации нет стекол.

Между тем, опомнившись, что ли, бабы сразу отхлынули от школы. Нам видно было, хотя и очень смутно, как по сельской площади к церкви шла густая толпа, темная, волнующаяся, голосистая.

Я вылез в окошко и отнял от двери кол. Потом мы вновь зажгли лампадку, но продолжать беседу уже не могли. Только и успела Серафима записать нас с Васей в комсомол. Остальные мялись, но дали слово нас поддерживать и разделять нашу работу: политическую, антирелигиозную, культурно-просветительную. У Васюхиной было много намечено путей, по которым надо было направлять силу молодежи.

Около полуночи мы разошлись. Было далеко до волостного села, мы тревожились, как бы Серафиму не «подстерегли».

— Пусть попробуют, — говорила она, но заметно волновалась.

Мы проводили ее до реки. Дорога была безлюдна, деревни спали, поля спали, деревья спали, точно в самом деле удивительный мир царил на земле.

— Чтобы плыть против этого течения, нужна, ребята, комсомольская хватка, — говорила девушка нам на прощанье. — А по течению плывет любая сонная рыба.

Удивительно умела она бередить нас силой слов.

Мы стояли на мосту, прислушиваясь к шуму мельничного колеса, к тихому шепоту осенней ночи. С реки волнами поднималась сырость и окутывала нас. Тучи заполонили небо, было глухо там, непроницаемо мрачно, но расцветала у нас сила доверия и дружбы. Силуэт Серафимы давно стушевался в темноте ночи, а мы все глядели в ту сторону, точно расстались с человеком навечно. Изумленное молчание царило между нами, воображение наше было растрогано, сердце кипело.

Самый прекрасный подарок, сделанный людям после мудрости, — это дружба.