— Это уж было много раз — попытка уничтожить собственность, — бормотал барин. — Но все кончалось грабежом и все начиналось с того же самого, с восстановления собственности, в том числе крупной… Революционные партии всплыли на поверхность жизни, как мусор, со старыми своими лозунгами: громить, тащить, разбойничать… Те, кто сейчас управляет страной, не умеют ничего делать, кроме революции. Несомненно, сколько бы ни менялось это правительство, оно обречено на гибель… Они научились только разрушать, созидание же требует острых талантов и навыков, которые целиком присущи только нам — землевладельцам. Я не отрицаю важности урегулирования аграрного вопроса в России. Несомненно, надо как-то удовлетворить тягу к земле нашего русского крестьянина, истинного земледельца. Но этот процесс длительный. Потребуются десятки лет на его изучение, подготовку, измежевание, разверстку, переселение, выселение и тому подобное. Что будет делать мужик, если, отняв у меня землю, он получит 10—20 десятин, не имея ни инвентаря, ни рабочего скота? Кто сейчас взялся за разрешение аграрного вопроса? Социалисты, люди, которые никогда не видели, как сеют рожь, убирают пшеницу, которые едва ли могут отличить пшеницу от риса. Мы присутствуем, Анисим Лукич, при кошмарном факте грызни, узкой, мелкой, злой тирании либеральных и социалистических партий, от которой мутится сознание масс и разжигаются их низменные инстинкты, могущие привести к гибели. То, что происходит сейчас, совершенно ужасно. То, что происходит сейчас, — это не социализм. Каждый норовит себе пригрести, не думая о целом, о родине, не желая даже знать, что мы ведем самую страшную войну с исконным русским врагом — немцем, что у нас есть еще общий интерес, который выше всех частных интересов. Этот общий интерес — наше отечество…
— Я вот что скажу тебе, барин. При закупоренном клапане лопаются котлы… При езде — гнилая упряжь рвется… Как ты красно ни говори, ни уговаривай, — котел, он взорвется… До свиданья, барин…
Такой конец лишил графа всякого спокойствия…
Положение стало ему казаться еще более отчаянным. Он не ожидал, что настроение Онисима Крупнова будет столь задето веянием времени. Что же можно в таком случае ожидать от прислуги, от батраков, от охраны поместья…
Он вошел в зал. Барон иронически улыбался.
— В этом кулаке больше здравого смысла и уменья защищать свое, чем в наших аристократах, граф. Мне он понравился. Такой не подведет в серьезном деле… И он наш будет со временем, когда нас с тобою истребят, а он всплывет наверх… Но сейчас он с ними, пока можно брать наше. А за свое бороться он будет еще отчаяннее, чем с нами борется… И он не будет смущаться океанами крови… Вот, граф, теперь, когда вы сами убедились, что мужик — слабая нам опора, я скажу вам прямо: только заговор — верный путь к наведению порядка. Иначе — Россия будет отброшена к доистории, к разбою кочующих шаек… Теперь только монархисты спасут Россию. Только они сумели организовать заговор.
— Зараза проникла глубоко, и я, барон, отчаиваюсь в успехе.
— Это еще не зараза. Социалисты с Керенским хвалятся в правительстве — лучшие лидеры партии, цвет интеллигенции… Дурачье! Власть — не кафедра в университете. Такое правительство — самое бездарное. Оно много и красиво говорит… Временное правительство — это еще не зараза… Зараза самая ядовитая только что распространяется… большевики… Ленин… Во всех деревнях, в которых я был, поднимается беднота… Самая паскудная шваль… Это инвалиды, бобыли, нищие… Это еще страшнее будет адвоката Керенского, хотя она вызвала Керенского к жизни. Это будет полный крах цивилизации… Тут и ваши сочинения не помогут…
Барон нарисовал свою картину гибели цивилизации…
— Что же делать? — спросил граф.
— Больше организации, меньше разговоров. Мы — временно возьмем власть в свои руки. Не удался Корнилов, есть Деникин…
— Я помню… редкий человек… Но он тоже не верит в то, что крестьянство может дать нам союзников…
— Мы — офицерство — решим исход дела… А вам только жертвовать всем… Именьем, лесами, деньгами, всем. Когда пожар, — разбитых стекол не считают… Нужна твердость, твердость и твердость…
— Они зарежут меня до тех пор, пока вы там где-то создаете организации…
— Я поеду в город. Вам пришлют черкесов. Жестоко расправляйтесь с населением. Проститесь со своей христианской поэзией, она делает вас смешным в глазах русского дворянства.
Граф дал слово все «отдать на алтарь отечества», «быть тверже» и ждать охраны из губернии.
Провожая барона, он сказал:
— Боже, спаси нас…
— Помните, граф, ходим по вулканам. Дворяне — одно из сильнейших орудий августейшего монарха… Твердость и твердость… А разве все было благополучно и в нашей среде? Может быть, все это произошло оттого, что вовремя не догадались повесить графа Толстого…
Барон уехал таким же неизвестным, каким он приезжал. С его отъездом стало графу еще страшнее. Он обошел усадьбу, и везде ему мерещилась измена.
