— Интересный вы народ… Уничтожаете собственность и жалуетесь, что цены на нее дорожают. Боретесь с вольной торговлей и обижаетесь, что на базарах всего товару — рыжиков три кадки да пара лаптей… моченые яблоки, два стручка перцу… Поверьте моему слову — призывать нас будете хозяйство подымать и давать медали. Право собственности, Яша, в самой природе человека. Дети, слышь ты, спорят из-за игрушек и даже, видал, дерутся. Даже теленок, если бы не мычал, а говорил, то сказал бы, что он частный собственник. Чего в таком случае говорить про нашего брата…
Он говорит долго, обстоятельно, он убежден в крахе нашей экономической системы так же твердо, как в том, что сам он смертен. Он рассказывает набившие оскомину местные нелепые истории, которые повторялись каждый день, про то, например, как в волости во время мятежа разбили аптеку, выпили спирт и все решительно лекарства… Как он усовещал народ: «Зачем лекарство тебе… Придет ваша мать завтра или сестра, а ей лекарства нету…»
— Ну, немножко одумался народ. И что же? Только мы отошли, толпа вбежала в магазин писчебумажных принадлежностей, схватили бутылки с чернилами, отбили горлышко и стали пить. Ко мне подбежал интеллигент, учитель гимназии: «Что вы смотрите на эту разнузданную стихию? Это же варвары! Настоящие вы все индейцы Северной Америки!..» А я ему говорю: «Ах, индейцы?! А не ты ли первый красной тряпкой махал и пел «Отречемся от старого мира…» Вот теперь целуйся с новым миром вволю».
Молчим.
— Тут нужен пулемет. А он хочет речами пьяных людей остановить… И верно говорят — гнилая интеллигенция… И сколько развелось теперь этой интеллигенции… генералов без армий! Министров без портфелей! Куда их девать? Хлеб сеять скоро будет некому…
Яков слушает его, закрыв глаза.
— И все говорят и все думают — слово всесильно: рече и бысть. Как бы не так. Он говорит, а глядь — сцапал сундук с деньгами… И сколько я слышал хороших слов от плохих людей, тому поверить трудно. Вот и тебе не верю, Яшка, поэтому…
Яков теряет самообладание:
— Кругом враги, кругом саботажники! Привезли мыло в кооперативную лавку — оно уплыло на базар. На базар придешь — торгуют не на площадях открыто, а на постоялых дворах. А кто закупает товары? Для каких целей? Неизвестно. Днем на дорогах пусто. А наступит ночь — одна подвода за другой, обоз за обозом. Чьи? Куда? Откуда? Зачем? Неизвестно. Посмотришь на волость и там подлецы окопались. Лошадей для армии набирают, освобождают лучших за взятки. И все, кого мы арестовывали ночью на дорогах, все решительно имеют на руках форменные документы с печатями высоких советских органов. Справься там, так об этих людях даже не слыхивали. А ты говоришь, наша диктатура жестока! Мягка наша диктатура! Не хватает миллиона пролетарских глаз. Враги, как клопы в щелях. Глядишь, дело мелкое, скажем — мельница наша… Поставить туда некого. Квитанции не раздают, учета нет, плату берут себе, с бабами балуются, пьянствуют… Вчера прогнал засыпку и мельника — застал за самогонным аппаратом. Ты послушай, что делается в сельсовете. Иван Кузьмич помогать инвалидам отказывается; раз приехал с фронта, значит, привез всего. Нашего солдата за вора считают. Рассуждение явно обывательское. А ведь это советский орган на селе… А в лесничествах? Мужики просят лесу и открыто везут взятку. Не подмажешь — не поедешь. А тьмы сколько кругом? Вот Сенька говорит, еще в волости объявился святой источник. Целебным ручейком назвали воду, которая течет от ветеринарной больницы… Стоки нечистот после скотской больницы в целебный курорт превратили…
Это Крупнова только забавляет.
— У меня внучонок сказку читал. Елочке хотелось быть большой. Ей было стыдно, что она маленькая, она считала за счастье быть взрослой. А когда выросла, она увидела, что каждую зиму большие елки подрубаются. И она уже не жила, а только дрожала от страха, что ее вот-вот подрубят… Власти захотели, власть захватили, а когда захватили, то сна лишились…
Яков вскакивает из угла как умалишенный и кричит запальчиво:
— Ты арестован! И до тех пор, пока не принесут контрибуцию за тебя, ты не выйдешь отсюда!..
Он распалился, дошел до точки кипения; теперь его не унять:
— И пришло время буржуазии расплачиваться! И пришло время укреплять нам свою власть… Гады все только критикуют… Гады не только надсмехаются… Гады еще не вывелись… Наоборот, распоясались… Гады еще сопротивляются… Гады еще шипят…
— Забавно и потешно, — говорит Крупнов, — стало быть, и будем так вот вместе день коротать, ночь не спать, ждать у моря погоды… Ваша тактика — брать человека на измор, придя за его добреньким… Узнаю сову по полету… Это — тоже капитализм навыворот. Одного труженика эксплуатируют пять тунеядцев…
— Ферапонт, — приказывает Яков спокойным голосом, — собирай скорее сюда весь наш актив…
Мы ждем около часа, пока канцелярия наполняется нашим активом. Уже Яков и Онисим не ссорятся, они мирно беседуют. Они одногодки, друзья по детству.
— Что с нами будет? — говорит Крупнов сокрушенно.
— А что было с тобой, когда ты не родился?
Крупнов усмехается.
