— Разве я пророк? Нет, вы разъясните. Может быть, закон покажете да параграф закона, ко мне относящийся. Если наша власть самая справедливая, то у нее ничего в ожесточение народа не делается… Это не при царе, когда был прижим, самодурство, каторга и ссылка… Не верю, чтобы с меня вы налог захотели сорвать…
— Нет, это верно. Сень, покажи постановление комбеда.
— Цыц, мальчик! Вы постановить можете, что угодно. Мне надо высокую санкцию.
— Сеня, покажи отношение волкомбеда.
— Волкомбед мне тоже не авторитет. В волости сидят такие же законники, как вы — ни аза в глаза. И как они могут знать, что у меня в кармане лежит? Ты мне дай закон ваших московских правителей…
— Вот! — тычу я пальцем в то место, где волкомбед ссылается на постановление ВЦИК. — Тут и число и номер, все как следует.
— Гм… постановили… в Москве находятся, а знают, что в Тихом Овраге живет Онисим и из поля зрения его не выпускают… Значит, мужицкий запах их тревожит. Выложь — и никаких гвоздей. А где деньги люди будут брать, ВЦИК не указывает?
— Онисим! Давай деньги, иначе плохо будет. Уверяю тебя. И дискуссия тут бесполезна. Парижская коммуна один раз допустила ошибку — не растрясла богачей, кровью за это поплатилась. Мы вновь ошибку не допустим. Мы вас острижем под корень. Корень побеги даст, и побеги острижем…
— Шутки шутишь, Яшка. Не дам. Были деньги да сплыли. Какие нынче деньги у крестьян? Все повытрясено, все на мужике едут — на войну давай, город корми, бедноту содержи, учителям плати, Советам отчисляй, в волость неси, а своей семье погоди… Ты говоришь — острижем под корень? Стриги, да знай же меру. Острижешь так, что и расти не будет…
— А ты подумай лучше…
— Э, дорогой… Ночи длинные, керосину нет, подушки вы у меня отобрали, поневоле лежишь на сапоге, умираешь от безделья и думаешь целые ночи напролет… Только думы не очень веселые… Сейчас все только тем и заняты, что думают, работать некому. (Усмехается). Иду я вечером и своего бывшего батрака встречаю… Он у вас в активистах ходит, старик Цепилов. «Что ж ты, говорю, батрак, а без должности. Сейчас, говорю, кто нищ да убог, тот и возвышен». — «А и правильно, говорит, какую бы мне, Онисим Лукич, должность подыскать по моим способностям и силам?» — «А вот, говорю, министром бы земледелия. Говорят, министр в земельных делах только напутал. Ведь ты же знаешь земледелие лучше его. Сорок лет в батраках. Кому, как не тебе… земледелием заправлять». А он: «Сказал тоже, вошь те заешь. Больно высоко — министром. Я думал в кооперацию, к съестному поближе. А нынче в министры-то сколько нашего брата метит… счету нет…»
Он хохочет и смотрит на Якова.
— Пошли за гумны. Показал я ему пустующие земли — шаром покати; тут, бывало, ометов — как гороху на блюде. «Раньше, говорит, богаче, хозяин, жили… бывало, пойдешь за гумны, малины сколько… черемухи… Малину из лесу возами возили… а сейчас и ветки скормили скоту». — «Так ты, говорю ему, разводи сады — земля теперь у тебя есть — и вози возами малину…» — «Так ведь это, говорит, насадить, развести еще надо, а то само росло». Ну — хозяева страны! Ну — распорядители! Ну — государственные умы! Только бы взять готовенькое… Сколько с меня контрибуции-то?
— Одна тысяча.
— Почему не две, Яша?
— Остальное тебе про запас оставили… Чтобы от корня побеги были…
— Забавно… Сидеть в канцелярии и в чужом кармане деньги считать… Это похлеще того, что мне батрак ответил… Ну, а как ты думаешь, сколько у меня денег?
— Не знаю.
— Не зная, как же ты постановляешь, сколько с меня взять? А если у меня их нет?
— Нет, так найдешь.
— А если источники, где находил, пересохли?..
— Вещи продашь.
— А если и вещей нету?
— Брось комедию ломать, Онисим. Балаган тебе здесь или штаб бедняцкого класса?
— Штаб, это точно. Одни указы и приказы…
Онисим смолкает и озабоченно ходит по канцелярии, рассматривает плакаты на стене. В том числе плакаты, призывающие дезертиров к борьбе с чехословаками стихами знаменитого губернского поэта Дяди Макара:
Читает лозунги, выписки из протоколов, приклеенные хлебным мякишем к стенкам шкафа: «Так как касса комбеда пришла в запустение и надо ставить на должную высоту народное образование, то облагаем местным налогом деревенскую буржуазию… ужасное положение сельских учительниц… нечем топить школу…» Наш молодежный плакат — против поцелуев, галстуков и танцев, начинающийся словами: «Танцы есть буржуазное трение полов…» И указы, указы по стенам, переписанные моей рукой и обсиженные мухами: указ о привлечении за взятки, за фабрикацию командировочных удостоверений, за укрывательство дезертиров, за спекуляцию нормированными продуктами, за изготовление самогонки, за хищение и продажу государственного имущества, за незаконное получение продовольственных карточек… Лозунги против капитализма, частной собственности…
