Кто-то из восьмиклассников остался дома один и наприглашал приятелей? Мы топали туда, стучались, нас звали в дом, где все пялились в телек, выпивки никакой не было, девчонок тоже, а гости — сплошь безмозглые придурки. Однако мы оставались, потому что развлечений получше у нас не имелось, их никаких не было, если говорить начистоту.
А начистоту мы говорили довольно часто.
О! Кто-то новую гитару себе завел?
Тогда вперед — по великам, и в путь, смотреть на гитару.
Да, разнюхивать мы научились отлично. Но нашим величайшим умением, в котором мы оставались непревзойденными мастерами, было кататься на автобусе и сидеть в комнате.
В этом нас никто не переплюнул бы.
Смысла все это не имело. Да, ничего особо осмысленного мы не умели. Интересных бесед мы не вели, чего нет, того нет, тем для разговоров имели мало, развивали мы их медленно, сами понимая, что топчемся на месте. Никто из нас не был выдающимся гитаристом, хотя мы и мечтали об этом, а что касается девушек, то изредка попадалась та, что не возражала, когда ей совали под свитер голову и целовали соски. Это были великие мгновения. Лучи благодати, озарявшие наш мир пожухшей травы, серого месива под ногами и пыльных проселочных дорог. Да, по крайней мере, для меня дело так и обстояло. Я думал, что и для него тоже.
В чем был смысл? Ради чего мы все это делали? Ждали ли мы чего-то? И как у нас в таком случае хватало терпения? Потому что ничего не происходило! Ничего! Получалось одно и то же! Один гребаный день за другим! В дождь и ветер, снег и морось, солнце и грозу мы делали одно и то же. Пронюхав о чем-нибудь, мы ехали туда, а потом возвращались, сидели у него в комнате, узнавали еще о чем-нибудь, садились на автобус, катили на велике, топали пешком, сидели в комнате. Летом мы купались. И больше ничего.
В чем смысл?
Мы были друзьями, только и всего.
А смысл — в ожидании, потому что в нем для нас и заключалась жизнь.
Ян Видар с гитарой в футляре вышел у Сульслетты, а я, теперь единственный пассажир, доехал до Буэна и зашагал домой, закинув за плечи ранец и сжимая в руке пакет с бабушкиными яблоками.
У мамы уже готов был ужин.
— Привет, — сказала она, когда я вошел. — Я тоже недавно вернулась.
— Смотри, — я протянул пакет, — бабушка яблок прислала.
— Ты к ним заходил?
— Ага. Тебе привет.
— Спасибо, — сказала она.
Я поднял крышку кастрюли. Рыба в томатном соусе. Наверняка сайда.
— Я у них поужинал, — сказал я.
— Ладно. А я вот проголодалась.
Она посадила на пол кота и, встав, взяла тарелку.
— А как там в «Нюэ Сёрланне» все прошло, а, Карл Уве? — проговорил я.
— Ой! — вскрикнула она. — Я напрочь забыла.
Я улыбнулся:
— Меня взяли на работу! Он проглядел мои отзывы — и все.
— Ты столько над ними работал. — Она положила на тарелку несколько кусочков сайды, открыла другую кастрюлю и выловила оттуда картофелину. Картофелина медленно покачивалась на ложке, а потом, когда мама перевернула ложку, скатилась на тарелку.
— И они сделали со мной маленькое интервью, — сказал я. — Ушло в печать в завтрашний номер.
«Ушло в печать» — самое газетное выражение.
— Как же замечательно, Карл Уве, — обрадовалась мама.
— Да, но вообще-то есть одна загвоздка.
Мама поставила тарелку на стол, достала из ящика вилку с ножом и села. Я уселся напротив.
— Загвоздка? — Она принялась за еду.
— Он сказал, мне пишущая машинка нужна. Там от руки писать не положено. Нельзя. Поэтому мне придется покупать машинку.
— Новая машинка дорого стоит.
— Ну перестань, уж на это-то у нас хватит денег. Это вложение. Мне ведь и платить будут. Ты же понимаешь?
Мама кивнула, жуя.
— Может, тебе там и машинку дадут на время? — спросила она.
Я фыркнул:
— В первый же день на работе мне надо будет прямо с порога машинку попросить?
— Да, идея, наверное, не лучшая, — сказала она.
Кот потерся мне об ногу. Я наклонился и почесал ему шею, а кот на это зажмурился и замурлыкал. Я взял его на руки, кот вытянулся и положил лапы мне на колени.
— Как думаешь, сколько она стоит? — спросила мама.
— Без понятия.
— Со следующей зарплаты, думаю, получится купить. А сейчас я, ты уж прости, совсем на мели.
— Но тогда уже будет поздно, ты разве не понимаешь?
Она кивнула.
— Я знаю, как ты сейчас должна ответить, — добавил я. — Раз денег нет, то их нет.
— К сожалению, так оно и есть, — сказала она. — Но ты можешь у отца спросить.
Я ничего не ответил. Она права. У отца, пожалуй, деньги есть. Вот только даст ли он их мне?
Если не даст, то ситуация сложится та еще. Он поймет, что я от него чего-то требую, и в случае если откажет или сочтет, будто вынужден отказать, то я буду виноват в том, что припер его к стенке. И тогда станет поздно — раз сказав «нет», сказать «да» он уже не сможет.
— Хорошо, спрошу его. — Я почесал кота за ухом, и тот вальяжно, прикрыв глаза, потянулся.
— Тут, кстати, тебе пришло письмо, — вспомнила мама, — я его на комод в коридоре положила.
— Письмо?
Я спустил кота на пол, хотя Мефисто разнежился и сгонять его было жалко, но в следующую секунду сожаления умолкли, потому что письма я получал нечасто.
Написанное девичьим почерком мое имя на конверте.
