Наташа тщетно пыталась повернуть голову Сeмкина, чтобы, наконец, добраться до его губ, но ей это пока не удавалось. Но все-таки ее упорство и целеустремленность были вознаграждены. Сeмкин повернулся сам, внятно сказал: «во блядь» и почмокал слипшимися губами в своем непробудном сне. Сон и впрямь был непробудным. Сказка о мертвой царевне, в которой царевной был именно Сeмкин, разыгрывалась сейчас в каюте, и никакие хоть семь, хоть десять богатырей – не могли бы его теперь пробудить. Сон, что и говорить, был глубоким, можно сказать, человек не заснул, а потерял сознание, и заезжий витязь (в лице Наташи) с его робкими и неумелыми поцелуями на будильник никак не тянул. Губы «царевны», сомкнутые в жесткую, непримиримую по отношению ко всем витязям, мешающим спать, складку – не размыкались никак, но Наташа не отчаивалась. Она решила оставить на время его губы в покое и заняться тем, что с самого начала занимало ее воображение даже больше, чем губы. Губы ведь у всех на виду, ведь не все ходят в масках или противогазах, а вот посмотреть на то, чего не видно, и о чем можно было бы потом рассказать подругам, как величайшую тайну всех времен и народов! – Вот это да! Этим стоило немедленно заняться. И Наташа принялась доделывать то, что не удалось здоровому амбалу-телохранителю: она предприняла попытку стащить с Сeмкина прилипшие к его берцовым костям джинсы.
Вот за этим занятием ее и застукали. Занятием, прямо скажем, почти криминальным, которое можно было бы расценить как физическое домогательство или попытку изнасилования. Наташа так была увлечена близостью с любимым и внезапно открывшейся ей возможностью потрогать его где захочется, что и не заметила, не услышала даже, как к двери каюты подошел – о ужас! – сам Гарри. Не услышала, не обернулась даже, когда Гарри открыл двери и встал на пороге каюты, возмущенно вглядываясь в полумраке на юное существо, восторженно сопящее над тем, что по праву принадлежало одному только Гарри, и квоту на которое он мог раздавать исключительно сам. За спиной Гарри стоял Саша, с деланной укоризной глядя на несчастную Наташу.
– Та-ак! – сказал Гарри, будто зачитывая приговор осужденной за тяжкое преступление и хороня ее последние надежды на помилование, а уж тем более – на соитие с невменяемым кумиром. – Надо же, во сне хотела! – сказал Гарри, обращаясь к Саше, как к свидетелю преступления и понятому.
Эти слова он произнес, когда Наташа обернулась, когда ужас, сформировавшийся у нее внутри, дополз до глаз и застыл в них, распялив веки и наполняя глаза влагой стыда и отчаяния; когда она закрыла ладонью беззвучно кричащий рот, сползла с постели на пол и села на нем, некрасиво расставив ноги.
– Та-ак! – повторил Гарри, зловеще усмехаясь, – что делать-то с тобой будем, а? Ты что же это, а? Так, на халяву хотела проскочить? Без очереди, да? И не стыдно?
Наташа, сознавая всю глубину своего падения, опустила лицо в колени и обхватила голову руками, будто ожидая, что ее сейчас будут бить. Плечи ее мелко тряслись в ознобе шока и унижения. Вдруг странные звуки вырвались из того места, куда Наташа спрятала лицо. Сначала тихо, как тоскливое жалобное мяуканье, а потом все громче и громче. Саше, который стоял уже переполненный жалостью к девчонке и даже краснел, будто его самого застигли за чем-то неприличным, эти звуки стали напоминать что-то совсем близкое, родное, но что именно – он никак не мог уловить, сравнить, вспомнить. Наконец его осенило: такие звуки издавал его кот, когда его выкидывали за дверь.
