– Неужели?! А просил народ наш вашей заботы?! И что вы могли разбирать в жизни народа, не зная его, ничего не смысля в государственных делах? Почему каждый поэт, музыкант, студент-недоучка возомнил, что он лучше разбирается в нуждах народа и России, нежели государственные люди?! Вот, сбылась ваша мечта! Настал ваш чаянный потоп! Пришла ваша революция, о которой вы так грезили! Ешьте её и радуйтесь!
– Господа, прошу вас говорить тише, – сказала Ольга Романовна, массируя висок тонкими пальцами. – Внизу живёт домком. Не хватало ещё, чтобы вас услышали. И так уж бельмом на глазу у них наша квартира… – погладила внука по голове, добавила: – И Илюше уже спать пора.
Надежда Арсеньевна, всегда чуждавшаяся разговоров, робевшая высказываться сама, поднялась со стула:
– Я тоже пойду прилягу. Что-то устала сегодня… Александр Васильевич, вы не корите нас так уж… Будьте снисходительнее…
– Простите, Надежда Арсеньевна, если был слишком резок. Просто невольно сатанеешь от этого всего.
– Я понимаю, – вздохнула Олицкая и, поцеловав мужа, ушла вместе с Илюшей.
Ольга Романовна проводила их взглядом, затем заговорила вполголоса:
– Я понимаю и разделяю ваше раздражение, Александр Васильевич. Но нельзя же всю интеллигенцию одной меркой мерить. Как всех чиновников, всех офицеров… Во всяком классе разные есть люди. В интеллигенции тоже. Есть гении, чей вклад в развитие России столь значим, что не нам судить их взгляды и поступки. Есть земские деятели, не жалевшие здоровья, сил, жизни, чтобы облегчить положения народа. Учителя, врачи, которые от столичной благополучной жизни ехали в деревни, в нищету, считая своим долгом служить народу. Они ждали революции, но я не могу укорить их, потому что их дела, их жертвенное служение, их искреннее желание блага не себе, а народу не может быть осуждено. Они оказались обмануты. И только. Есть представители интеллигенции, которые никогда не сочувствовали и не помогали революции, стоя на охранительных началах.
– Ошельмованные и подвергнутые обструкции, зачумлённые остальными своими собратьями, – вставил Сабуров.
– Есть сумасшедшие, о которых вы упоминали. Есть просто бессовестные люди… И ещё вопрос, можно ли отнести их к интеллигенции. Студенты-недоучки, курсистки, мелкие чиновники – какая это интеллигенция? Не нужно самозванцев приравнивать… И тех лиц, которые сейчас стали завсегдатаями «Музыкальной табакерки» я тоже к интеллигенции относить не могу. Просто лишённые совести люди.
– Что ещё за «Табакерка» такая? – осведомился доктор, не любивший вмешиваться в политические разговоры. Утконосое, несколько одутловатое лицо его имело неизменно скучающий вид. – Поясните для отставших от жизни.
– Подлейшее заведение! – ответил Олицкий. – Кабак! Сидит всякая шушера: спекулянты, жулики, шулера, проститутки (простите, Ольга Романовна)… Пьют, трескают пирожки, которые, между прочим, по сто целковых идут. А с ними писатели и поэты заседают.
– Я слышала, что Толстой…
– Да, Алёшка там. И Брюсов Валерий.
– Брюсов – негодяй, – заявил Сабуров. – Да и Толстой не многим лучше.
– Тут я с вами солидарен! Брюсов накануне Пятого громил революцию, в Шестом уже печатался у Горького, в Четырнадцатом стал ура-патриотом, призывал взять Царьград, а теперь – большевик!
– Сказал бы я, кто он есть, да не при Ольге Романовне… Шкура…
– Они в этом кабаке читают свои и чужие произведения. Исключительно похабные. Брюсов, я слышал, «Гаврилиаду» читал. Причём со всеми непечатными словами.
– Вот, ваша революция! Ваша свобода! Свобода – вслух, не стесняясь, кричать и печатать слова, которые прежде заменялись точками. Свобода похабства!
– И за это им ещё гонорары платят, представьте! Большие!
– Хороши писатели! – рассмеялся Скорняков. – Наши уголовники из простых, пожалуй, ещё и порядочнее будут! Моя б воля, закрыл бы я этот притон, а ваших поэтов выдрал, как сидоровых коз.
– Я Брюсова поэтом не считаю, – заявил Олицкий. – Пошлый делец, возомнивший, что стихи – это просто нанизанные рифмы. Для него же каждый стих – не вдохновение, а каторжный труд.
– Хороша интеллигенция!
– Тимоша, нельзя по недостойным представителям судить о классе. Равно как и о народе.
– Теперь классов не будет, – заявил доктор. – Теперь будет равенство всех классов и народов.
– О, разумеется! Выстроенные у стенки все классы равны! – бросил Сабуров.
– Я думаю, что историческая неизбежность состоит в том, что все классы должны отмереть, иначе не разрешить социальных противоречий. Да, это тяжёлый и болезненный процесс, но без равенства справедливости быть не может.
