– Нужно было вовремя разрешать еврейский вопрос, а с ним тянули, как со всеми другими.
– Конечно! Других печалей не было у России! Не народ, а проклятье общемирового масштаба…
– Александр Васильевич, а вы-то как полагаете, во что это всё выльется?
– Я не могу разделить оптимизма почтенного князя Олицкого.
– Вы всегда всё видите в чёрном цвете, – усмехнулся князь.
– Я не в чёрном свете вижу, я просто имею острое зрение. А ещё я знаю историю, и могу вам сказать, что мы в точности повторяем судьбу Византии. В Византии чиновничество, бюрократия растлилась, погрязла во взятках, в беззаконии. В народе же иссяк патриотизм. Никто не считал себя обязанным встать на защиту Родины, все исходили из известной позиции крайней хаты. Всем не было дело ни до судьбы Отечества, ни друг до друга. Когда крестоносцы взяли Константинополь, горожане бросились спасаться в сельской местности. Но сограждане не сочувствовали их горю, а насмехались над ними, злорадствовали и радовались, что могут получить большую выгоду, обирая своих попавших в беду соплеменников. Не это ли мы переживаем сейчас? В точности! Судьба Византии всем известна. Она ждёт и нас.
– Неужели вы никакого шанса России не оставляете? – спросил Миловидов.
– Оставляю. Испив чашу до конца, достигнув дна, Россия, если поймёт своё падение, может начать возрождаться. Но это очень долгий путь. В первую очередь, духовный. Мы должны будем всенародно покаяться за то, что допустили такой невиданный позор и преступление. Но не только в этом. Ещё и в том, что столько времени Церковь наша оставалась сиротой без Патриарха. И в том, что жестоко преследовали часть своего народа за верность старым обрядам. За Раскол. С глубокого и всеобщего покаяния только и может начаться подлинное воскресение России.
– Это утопия, – возразил Олицкий.
– Это, князь, единственный путь. После покаяния Всенародный Собор должен решить судьбу России, власти её. По моему убеждению, решение это должно состоять в восстановлении трона и Династии.
– Династии? – князь не смог сдержать гримасы. – И кому же вы желаете присягать? Великим Князьям, предавшим Царя? Великому Князю Кириллу, поддержавшему Думу? Ну-ну! Давайте! Их только и не доставало для полного счастья! Откройте вы глаза, Александр Васильевич! Монархия отжила своё, как бы это ни было вам неприятно. Когда Монарх становится объектом грязных шуток, которые звучат в обществе, в армии, в народе – это значит, что с Монархией покончено.
– Это значит, что общество, армия и народ сошли с ума! Россия, князь, не может нормально существовать без Монархии! Это надо понимать!
– Не стоит столь недооценивать России! Я не вижу никакой необходимости в реставрации, и я, хоть убейте, против Монархии!
– В таком случае, вы самоубийца! – воскликнул Сабуров и, пружинисто вскочив с места, в крайнем раздражении покинул комнату.
В гостиной было слышно, как хлопнула входная дверь. Скорняков, умудрившийся задремать под звуки спора, приподнял голову:
– Что-то случилось?
– Ничего особенного… – отозвался доктор. – Просто неврастения стала слишком распространённой болезнью. Нет, я не понимаю, на кой ляд все эти споры? Всё это взаимное раздражение и без того расшатанных нервов? Вот, большевики не тратят столько времени на праздные дискуссии, а делают дело. Дело делать надо: и пользы больше, и для здоровья меньше ущерба. А то расшатают себе нервы, потом начинаются болезни, а нам, врачам, лечи… Интеллигенция…
– Тимоша, голубчик, будьте добры, пойдите за Александром Васильевичем и верните его, – попросила Ольга Романовна. – Как бы ещё не вышло чего, Боже сохрани.
– Попробую, – Скорняков надел кепку, расправил могучие плечи. – Эх, и почему-то у врачей и сыщиков всегда больше других работы? Цоп-топ по болоту шёл поп на охоту…
Тимофей ушёл, и Ольга Романовна обратилась к Олицкому:
– Ну и зачем вы сделали это, Володя?
– Сделал что? – недоумённо пожал плечами князь.
– Зачем вы рассердили Александра Васильевича?
– Если у него нервы не в порядке, то при чём здесь я?
– Володя, признайтесь честно, что для вас демократия и всё, о чём вы говорили здесь, является лишь отвлечённой теорией, но никак не чем-то священным. Вы никогда не были отчаянным врагом Монархии, не были и ретивым борцом за демократию. Для вас это было вторично, не правда ли?
– Не скажите, Ольга Романовна, я вполне убеждён…
– Володя, вы никогда бы не стали жертвовать жизнью ради демократии. Я не права?
Олицкий помялся и ничего не ответил.
– Я права. А для Александра Васильевича его убеждения святы. Он за них в огонь пойдёт. Поэтому, вы уж меня простите, но с вашей стороны спор этот был не совсем честен. Тем более, в такой день! После этой ужасной расправы в Тобольске … Зачем было затевать подобный разговор? Сыпать соль на раны? Провоцировать? Мне кажется, вам следовало бы извиниться.
– Извиняться я не буду, – категорически ответил князь. – Может, мне и не стоило поднимать этот вопрос сегодня, но вины своей я не вижу. Он мог бы изначально не поддержать этого спора.
